" Всё как прежде, но вот внутри раскалённый воск,
И из каждой розетки снова бежит искусство -
В том числе и из тех, где раньше включался мозг.
Стрелки часов умирают на цифре "поздно".
Поздно не будет, ты слышишь? Прошу, не верь им,
Просто не верь, нарушая молчанье станций,
Щупая пульс на запястьях разбитых улиц.
Это так глупо, что те, кто просил остаться,
Вышли за хлебом и попросту не вернулись.
После зимы каждый третий, схватив простуду,
Лечиться алкоголем и кофе, верно;
Бьёт кулаками в стену, затем посуду,
Чтобы на утро всё это списать на нервы.
Чтобы терпеть, когда станет тошнить стихами,
Лёд под ногами становится тоньше;
Когда все трубки устанут дышать гудками,
И абоненты не будут доступны больше.
Этот февраль не оставит ни шанса выжить.
Двинет на красный и высадит на конечной;
Минус семнадцать, ну тише, родная, тише.
Мне говорили, что зимы не длятся вечно".
И из каждой розетки снова бежит искусство -
В том числе и из тех, где раньше включался мозг.
Стрелки часов умирают на цифре "поздно".
Поздно не будет, ты слышишь? Прошу, не верь им,
Просто не верь, нарушая молчанье станций,
Щупая пульс на запястьях разбитых улиц.
Это так глупо, что те, кто просил остаться,
Вышли за хлебом и попросту не вернулись.
После зимы каждый третий, схватив простуду,
Лечиться алкоголем и кофе, верно;
Бьёт кулаками в стену, затем посуду,
Чтобы на утро всё это списать на нервы.
Чтобы терпеть, когда станет тошнить стихами,
Лёд под ногами становится тоньше;
Когда все трубки устанут дышать гудками,
И абоненты не будут доступны больше.
Этот февраль не оставит ни шанса выжить.
Двинет на красный и высадит на конечной;
Минус семнадцать, ну тише, родная, тише.
Мне говорили, что зимы не длятся вечно".
