В каждом молчании своя истерика.

"Вот какая любовь в 21 веке: я люблю тебя, пока не найду лучше". 

"Нет, уходить не страшно. Гораздо страшнее для женщины чувствовать себя в одиночестве с кем-то". Это и есть трагедия, поверь мне. Знаешь, в каждом молчании спрятана своя истерика. Я стараюсь молчать, чтобы тебя не ранить. Всё, что я могу - это писать, складывая из букв слова и предавая им какой-то смысл. Я уже не хочу ничего. Я говорила три самых главных слова, в это время во мне что-то плавилось и кренилось. Ты говорил, что любишь. Для тебя это значило что-то большее, чем просто симпатия. Я запуталась. Я заблудилась в этих понятиях. Я предаю словам огромный смысл, если ты ещё не заметил. Я же пишу о том, что происходит внутри, выворачиваю себя наизнанку, чтобы кто-то мог прочитать и заплакать. Просто сидеть за столом и заплакать или совсем разрыдаться, упав головой на чьё-то плечо. Но бывает, что кто-то посмотрит мельком на мои слова и скажет: "Она пуста, она ничего не знает о тех чувствах, про которые так старается написать. Она не жила этим, никогда не любила, не умирала. Но у неё талант - это, конечно, бесспорно, я вам скажу". А я буду биться об эти каменные сердца, а я буду спорить, пока жива ещё, пока стою на своих двух. 

Вот скажи, можем ли мы любить без остатка? Или мы будем пылится, стоять в углу комода и молчать, пока не покроемся ржавчиной? Я предавала себя, хватая тебя за руку, чтобы заполнить кромешную темноту внутри. Я умирала, себя разбивая на части. А теперь лишь хочу, чтобы в душе осталась сплошная ненависть. Особенно к той дороге, от твоего дома до моего. Я до сих пор не могу её забыть, мне снятся кошмары... Давай просто вот так посидим до утра, помолчим, подумаем. Нам осталось всего лишь пятнадцать минут до восхода солнца. Помнишь, как прикосновения плавили мой металл, и я начинала всхлипывать и кричать. Но сейчас не об этом. Я не хочу ничего. Да и ты устал. Нам теперь даже не о чем говорить, понимаешь? Да, ты любил до меня горячо и сильно. А я была девчонкой из стали, прятала в карманах мокрые спички и кричала на площади о том, что другие не понимали. Ходила с плакатами, говорила лозунгами, а потом получала за это от учителей и родителей, иногда ночевала в ментовке. И только по вечерам я садилась за стол и начинала писать, чтобы хоть как-то вынести эту смертельную грусть. Чтобы так мне было легче нести на своих хрупких плечах этой правды, которая никому не нужна, груз. 

Да, я ушла от тебя первой. А сейчас во мне какой-то зудящий нарыв и противный, как сильная зубная боль. Знаешь, я хочу не скальпелем, а твоими словами вены себе на запястьях вскрывать, и медленно прошептать, что люблю. Знаешь, я давно хотела это сказать. А ещё, что мне тебя не хватает, вот такие дела. Я напишу это в очередных стихах, и вдруг что-то внутри расколется пополам, растает, размокнет и разом пойдёт ко дну. Помнишь, когда я впервые произносила три самых главных, как боялась свой гранит уничтожить, который в сердце я взращивала целыми годами, веками, тысячелетиями. Мы стояли под огромным куполом- небом, и на нас смотрели мёртвые звёзды, и мы слышали, как смеялись Боги. В твоих глазах блестели слёзы, а в моих локонах путался ветер. И мурашки толпою бежали по коже. Понимаешь, нас нет в этом романе, нет в этом сценарии. Я говорила много лишнего и обязательно цитировала Полозкову, а во мне, льда острые сколы резали горло. Мне хотелось выбежать на лестничную площадку, чтоб закурить. Но, в этот раз, я не была в душном подъезде, и я вообще не курю. Мысли путались, я не могла кричать. Я молчала, а ты знал, что в каждом молчании своя истерика. 

А теперь мне остаётся писать эти тексты, которые никогда не закончатся, и разбавлять виски холодный колой, выжимать лимон. А на утро пить обезболивающее и доводить себя до такого состояния, что даже кофе не хочется, и тебя тоже. Ничего вообще не хочется. Знаю, что мы разного сорта и не подходим друг другу. Знаю, что я очень красива, но характер дурной: я остра, как игла, и не уместна. Помнишь, как ты называл меня сладкой, будто бы сливой, но жгучей, как крапива? Ты прощаешь меня и говоришь, что никому не отдашь. Но у каждой истории свой конец. И даже, если у нашей ещё не конец, то точно какой-то провал. Потому что я не смогла остаться. Я уехала, и теперь тебя нет в этом городе. И ты смотришь в окно, пытаясь меня найти. Только я не хочу. Знаешь, моё имя могло бы звучать иначе, чем в обрывках твоих нелепых фраз. Оно могло бы звучать мягче, чем в прокуренном баре, пьяный ты пытаешься перекричать глупую музыку. Знаешь, я не хочу стоять на перекрёстке и пепел держать в горсти. Я хочу рисовать акрилом и маслом по венам твоим, по ключицам и по тонкой кости. Я хочу прятать свои слова в центре любого листа, чтобы ты прочитал, чтобы плавился абсолютно любой металл, даже прочная сталь. 

Моё имя могло бы звучать иначе. Я прошу не ищи меня, не проси вернуться назад, не пиши длинные письма. Не звони мне, а то я опять заплачу, и что-то внутри сломается. Разве меня ты любил, признайся честно? Мы поломанные, просто нужно было кому-то уходить. Знаешь, я хочу тоже быть пуленепробиваемой. Я хочу разбивать сердца, след оставляя в памяти. Даже не след, а целую вмятину. Именно поэтому я всегда ухожу первой. Знаешь, я это вырабатывала годами, чтобы так взять и уйти, будто бы ничего не чувствую. Сегодня наши чувства выбросились в окно, и я в который раз становлюсь пустой, а ты возвращаться меня не проси. Всё равно не вернусь. "Если же это была игра, целью которой - пытаться выжить нам друг без друга и не искать шанса, чтоб быть хоть немного ближе, ты проиграл". Я осталась ни с чем. 

Над нами смеются Боги.

"Он будет курить, а она писать. Небо одно над ними".

Помню, как я смотрела в твои глаза, и чувствовала, что ухожу в нирвану, что рвётся в хлам мой крепчайший панцирь. Мне совершенно не важно, кто ты. Мне важно то, кем являешься для меня. Понимаешь, на меня снова нахлынули эти безумные чувства, и теперь я выход ищу словам. Понимаешь, я раньше была непокорной, чувствам особо не придавала смысла, а сейчас посмотри, что со мной происходит - я валяюсь в твоих ногах! Понимаешь, меня накрывает так, что я всюду ищу выход словами, но не могу найти - ком в горле, и плечи сковывает усталость. Понимаешь, я безнадёжно пропала, я в сети твои попалась, но не хочу никакой свободы... Помню, как ты прижимал меня хрупкую к горячей своей груди и шептал, что отпускать не хочешь, а потом, что безумно любишь и будешь ждать. Я сквозь слёзы твёрдое: "как иначе". Вот неделя закончилась, завтра с утра на поезд. А меня от мысли одной трясёт, как же я успокоюсь? Как? Снова просыпаться и без тебя... Я уже с чемоданом бегу на поезд, как всегда опаздываю и не хочу уезжать. Боже, как ты мне дорог! Я и сама не могу понять, насколько. Я захожу в плацкарт, миную сонные лица, включаю нашу любимую музыку и начинаю медленно засыпать. Здравствуй, Варшава! Утро меня разбудило, лучами вонзившись в пустые окна. Снова холодный душ, чтоб взбодриться и притупить эти глупые мысли. Снова я проснулась в этом городе, где тебя нет. Планы делятся на "до обеда", а потом успеть "после". Снова замкнутый круг универ - общага - работа. Я сижу, и плывёт картинка, звуки мешаются между собой. Кажется, эти стены сжимаются, оставляя всё меньше и меньше пространства для вдоха и выдоха. Вот я смотрю на фото, слева я, справа улыбается тот, кто был и любовью моей и отцом и братом, ну а теперь его мерный шаг слышится где-то за километры. Его нет сейчас рядом, но я начинаю слышать, как он производит звуки, дышит и кашляет, курит и смотрит пронзительно вдаль. Тут начинает сильный дождь и гроза, понимаешь, это так над нами смеются Боги...

Первый побег от памяти.

"Если вы никогда не бежали - значит, вы, непременно, сильный".

Значит вы никогда не терпели поражений и очень громких. А я устала от старой, однообразной жизни, уехала в другой город, чтобы всё забыть. Чтобы начать жить заново. Но каждый раз, когда я возвращаюсь в родной свой город, я вспоминаю запах твоих духов и вкус твоих губ. Я вспоминаю твой грустный, но, в то же время, влюблённый взгляд. Я измеряю всю жизнь местами, где я смеялась, а где рыдала; где писала стихи, когда душа разрывалась на части, а где ночью звонила тебе по пьяни и несла какой-то несвязный бред про любовь и остальные чувства. Я вспоминаю те улицы, по которым я шагами быстрыми измеряла короткий путь, но длиною в вечность, - от моего дома до твоего. Я помню те места, где я стояла, ждала чего-то и тряслась от холода. Я ещё сюда возвращаюсь, но скоро я навсегда этот город оставлю в прошлом. И всё, понимаешь, всё, что с ним связано я тоже навсегда оставлю только в своей памяти. 

Знаешь, трудно начинать всё заново. Трудно бросить совершенно всё, чем ты увлекался и то, что тебя занимало. Можно долго бежать вперёд и стараться забыть всех своих. Боевая готовность, взгляд суровый и макияж. Новая одежда, чтобы совсем стать другой, новый мобильник и новый номер. Никаких старых связей. Никого. И готовность не помнить лица, не искать родных рук в разъярённой толпе. Если ты добиваешь себя, добивай себя до конца. Только зачем тебе это всё? - Ответь на простой вопрос. Ты теперь с гордой ухмылкой в кассах рассчитываешься кредиткой, прячешь глаза, сотканные из сплошной печали и боли под широкими краями шляпы, туго затягиваешь талию под поясок и изящно по лестницам бегаешь на каблуках. Ты пьёшь теперь только односолодовый виски, каждый день читаешь свежие новости, но по-прежнему цитируешь Полозкову. И никого нет рядом. И только тебе выбирать, как это называется, свобода или одиночество. Только, я прошу, не сдавайся. Раз начала эту всю игру, то выдержи до конца. Не пиши ему писем, вообще не пиши и начни пришивать свои руки к обычным делам. Начинай читать скучные книги про светскую жизнь и том, как людей портят деньги (это, пожалуй, самый безумный бред). Начинай забывать себя прежнюю. Обрежь свои длинные волосы и покрась их в безумный блонд. Только помни, что никакой любви, ничего такого.

Наслаждайся новой собой и лишь иногда вспоминай, как хотела сбежать от всего, что тебя окружало раньше. И теперь у тебя есть всё. Моя девочка, у тебя есть свобода, а её не отнять. А этот город, в котором я сейчас мне запомнится, как мой первый побег от памяти. Тут случалслась и боль и радости. А бывало так, что хотелось всё бросить и начать заново. Колени всё сбиты, запястья порезаны. Я искала любви в этом городе, я её не нашла. Этот запах сырости и какой-то вечности заполнит вены мои и пропитает лёгкие. Я бежала от всех и от самой себя. Но осталась одна, вот бы стать осенью и превратится в дождь, чтобы плакать и не прятаться. Но есть одно, что меня утешает "меня у меня не отнимет никто". Знаешь, никому нельзя доверять, кроме самого себя. Меня царапает эхом шум этого города, вонзая в рубашку свинцовые пули, и пепел сочится сквозь дыры в груди. Я пишу эту прозу самой себе и назову её - "первый побег от памяти". А в это время кругом нет никого, кроме плачущих звёзд на небе... 

Не давай мне повод уничтожить нас.

"Единственный способ избавиться от печали - это испить её до конца". 
Джонатан Сафран Фоер

Знаешь, мне не хочется ни о чём. Моя печаль бездонна и безобразна, она накрывает меня колпаком, туго наматывает на шею шарф, будто петлю. Я задыхаюсь, ищу способ выплеснуть в этот мир слова; а она, довольная, смотрит из стен, потолков, углов, прямо в глаза и смеётся, кажется, что над нами. Печаль моя ставит метку свою на спине, разрывая только заживший шов, он ещё болел, а теперь кровоточит и не даёт мне спокойно спать. Вот нахлынул декабрь, заполнил мой город плотным туманом, дождём и скукой. Этот месяц выхлестал из меня всю дурь и прихоть. Мне кажется теперь, если в январе выпадет снег, то я не смогу плясать от радости, не порву свои губы в улыбке (с улыбок моих грустью сорваны все абсолютно стразы и блёстки), а упаду с молитвой в мокрый, холодный снег, прямо на площади в центре этого города. 

Не пойми меня неправильно, но, Боже, я так устала... Устала просто идти вперёд, немея от горьких слёз, поправляя от ветра волосы, не сдерживаясь и вырывая клок. Бритвой боль моя разрезает кожу, я спасаюсь холодным душем по вечерам и книгами, где в минутах теряю вечность. Устала я от того, что не могу видеть тебя каждый день. Эта игра. словно рулетка, но каждый раз ты попадаешь в меня. Пронизываешь пулями истрёпанное нутро, но не даёшь умирать. Я уже проиграла, ты понимаешь это? Давай просто сядем и помолчим, может, я с тобой поделюсь тоской и расскажу про то, о чём сердце моё грустит. Свечи горят в углах, в этом жёлтом свете мне не хочется ни о нас, ни о ком-то другом. Знаешь, мне не хочется снова умирать в стихах и писать о такой любви, чтобы всех выворачивало, пронзало, кидало в пропасть и вновь возвращало к жизни, давая глоток воздуха. Знаешь, эта осень закончилась так стремительно и, кажется, я закончилась вместе с ней...

В то время, как ты выгуливаешь свою тоску в шумных барах и ресторанах, под руку с красивыми стройными девушками в нарядных платьицах. В то время, как ты пьяный прислоняешься локтями к забору, мысли все порваны, в них я плачу, и тебя тошнит, выворачивает нутро; а потом прибегают твои друзья и хватают тебя под руки, и уносят домой. В то время, как ты проигрываешь свою зарплату в покер и не читаешь книжек, я учусь не сходить сума от боли и учусь просыпаться рано. "Я пытаюсь ровнее дышать и не ждать никаких новостей, просто чистить картошку, насаживать мясо на вертел. Пытаюсь не помнить, как вкладывать письма в конверты, как можно смеяться, не пить и хотеть детей. И не бояться смерти. Пока ты там мечешься между адом и раем, я вдруг понимаю, что всё бесполезно. Что так, как хотим мы, не будет и вообще не бывает. И думаю, хватит, устала, выдохлась, как спиртовая настойка, - и отпускаю нить. И тут меня накрывает".

Вот сегодня мне снились сны. Там я волосы перекрасила в светлый и всё время держала тебя за руку. Ты меня целовал так нежно в висок, а потом долго смотрел в глаза, и зрачки твои становились шире. И тогда я чувствовала, что ты меня любишь. Знаешь, я верю в то, что однажды придёт наше время. "Наступит день, когда мы будем вместе жарить мясо на кухне, танцевать, читать книги; когда я буду ходить в твоей майке по дому, а ты будешь сушить мне волосы феном. Когда я буду забрасывать на тебя ногу во сне, а ты будешь меня обнимать..." Я прошу, не давай мне повод уничтожить нас. Потому что сейчас я болею, и меня не излечит ни время, ни аптекарсикй передоз. Взгляд мой теперь мимо окон, прохожих, рук холодных морщинистых, мимо тебя. Я разбавляю колой холодный виски, взгляд выхолощен, прострелен. Что до моей души? - Я не буду о ней писать. Я так устала, что теперь стихи не прячутся по утрам в складках белого одеяла, они крышатся прямо с моих сухих, покрасневших от холода, губ; они сыпятся на бумагу кривым почерком и, словно мелкие жала, вонзаются в кожу. Больно. Солнце теперь пропадает в тучах, и не будит лучами яркими по утрам. Я устала так, представляешь, что кофе теперь кажется жутким ядом. И все мои чувства превращают меня в гнильё и рухлядь, в полурастаявший снег на мощёной дороге. Но ясно теперь лишь одно, что кроме тебя, мне вообще ничего не надо...

Мне медленно, но верно сносит крышу.

"Мне медленно, но верно сносит крышу,
У психов обострение - зима,
Мне кажется, я слышу, как ты дышишь
За сотни километров от меня".
Мне кажется, ты обнимаешь плечи,
Целуешь горячо в висок,
Но мне от этого никак не легче;
И всё летит к чертям, наискосок.
Я не уверенна, смогу ли завтра
Смотреть, сквозь дым, в твои глаза,
Чтоб не кричала нервно - хватит,
Прошу, не убивай меня!
Я чувствую, как обжигаешь грудь,
Вонзаешь копья прямо в раны;
По венам медленно пускаешь ртуть;
Я чувствую, хотя мы в разных странах.
Я вижу, как мы падаем красиво
На мокрый и сырой асфальт;
О нас напишут книги, снимут фильмы
Но не любовь увидят - фальш. 
Ты снова говоришь мне "здравствуй",
И быстро сердце отбивает такт.
Не знаю я, проснусь ли завтра,
Переживу ли снова твой теракт... 

Мечтаю вернуться в детство.

Знаешь, я не хочу писать много строчек,
Я хочу сказать, я не уверенна, что мне здесь рады.
Я пишу, сердце покалывает, и неровным становится почерк.
В этом мире так мало места, чтобы просить награды
Тяжело, когда каждый день приходится улыбаться;
Каждое утро мне просыпаться больно, трудно вставать с кровати. 
Ты твердишь себе лишь одно упрямое - не сдаваться,
А потом тихонечко добавляешь хриплое-хватит...
Но когда под вечер приходишь домой,
Смотришь с балкона вниз, и хочется падать
Лететь камнем, чтобы проблемы кончились вместе с тобой;
Хочется падать, чтоб никто не ловил, не жалел - не надо!
Знаешь, что-то давно не так, и оно гниёт внутри,
Расширяя багровую, алую - не важно какую плоть.
Главное в жизни не сбиться с намеченного пути
Не потерять себя, утопив свой плот...
Посмотри, в этом мире давно нет правды,
И поэтому я мечтаю вернуться в детство.
Мы убиваем друг друга, ведём парады;
Уничтожаем ложью честность...
А мечтаю писать роман и уехать в Польшу,
Купить машину последнего года, и завести собаку.
Протяни мне руку, и мы никогда не расстанемся больше;
И всё будет так, как надо...

Засыпаю в твоих ногах.

Знаешь, время мчится, быстрее стирая грани,
И поёт оно так зловеще, как птица Рух;
Во мне только скрежет льдин, которые мы разбивали,
Во мне только запах твоих волос, прикосновенье рук.

Хочешь, я расскажу, во что превратилось во мне это чувство? 
В полурасстаявший снег на мощённой дороге.
В красную нить от ключиц, и немое напутствие;
В едкий упрёк на незнакомых лицах прохожих.

Я давно, так давно не искала тебе замен;
И во мне не штормила буря, не умирал закат;
От самой себя я не бежала в твой сладкий плен,
Не исчезала, когда звёзды таяли на моих руках...

Помню, как ты забирал моё сердце, раздвигая руками рёбра;
Твои руки холодом обжигали нежное тело, плоть;
И казалось, что пули летят навылет, в мозг через нёба,
Свистом своим образуя симфонию сладких нот.

Помню, как я старалась не разжимать ладони,
Чтобы ты не ушёл один в кромешную темноту...
Я старалась, правда старалась не плакать в дни боли;
Я пыталась не падать, когда была на самом краю.

Знаешь, время мчится, как поезд, быстрее стирая грани;
Ты взрастаешь в моей груди, но с большим трудом,
Тянешься к свету, цепляя порезы мои и шрамы;
Раньше я была непокорной, даже не думала о таком.

А сейчас я спокойно смотрю, как ты гасишь свечи,
Как заставляешь меня проигрывать, делаешь во сто крат слабее;
Я тебя целую в висок, обнимаю широкие плечи;
И мой огромный ледник начинает таять, всплывать на берег.

Знаешь, изо всех сил я пыталась стать намного грубее,
Но каждый раз мечтала растворится в твоих глазах
Помню, как я была не прирученным диким зверем,
А сейчас смотри, смотри, я засыпаю в твоих ногах...

Любовь гораздо хуже наркотика.

Нет, сегодня я не была уставшей, я хорошо выспалась, съела вкусный завтрак и отправилась по своим делам. Нет, сегодня я не была печальной от того, что ждала очень важного звонка, которого так и не услышала. Я даже сегодня почти не думала о тебе, чтобы сердце больше не ранить, душу не истязать. Мне сегодня ночью не снилось небо, на которое можно долго так смотреть, не закрывая глаз от слепящего солнца. Мне сегодня не снилось море с огромными волнами, в которых, как мне кажется, можно укрыться от всех бед на свете. Мне сегодня вообще ничего не снилось. И не думалось. Нет, сегодня я не взглянула в окно через эту проклятую решётку, и у меня не возникла жажда повеситься на том белом проводе. У меня вообще не возникло такого резкого и слепящего чувства, которое всегда толкало меня вниз, чтобы я падала и каждый раз разбивалась вдребезги. Но об это никто не знал. А так было каждое утро. Мне сегодня даже не хотелось взять сигарету и закурить. Я бы могла это сделать, сегодня мне не болело сердце. Я даже не чувствовала, как оно то быстро, то медленно отбивало привычный свой ритм. 

Но сегодня вечером резко всё поменялось. Я хотела сбежать от самой себя, чтоб укрыться от мыслей. Когда вышла из прозрачных дверей автобуса, я свернула в обратную сторону от дома, была ровно полночь. Я хотела остаться только наедине со звёздами и таким тёмным небом. Я медленно шла вперёд и казалось, что в моём организме медленно умирала каждая клеточка. Мне казалось, что сейчас я рухну на этот грязный мокрый асфальт и больше никогда не проснусь. Мне казалось, что я не выдержу этих чувств, раздирающих изнутри. Просто дело пахнет чем-то алкоголическим. И если так будет продолжаться дальше, то я либо сойду с ума, либо просто уничтожу сама себя таким количеством этих букв в прозе, в стихах, которые хлещут потоком; которые диктуются кем-то из вне по ночам и будят меня, заставляя бояться и просыпаться в холодном поту, оглядываясь по сторонам. От такой смертельной дозы чувств в живых не остаются, так что ты тоже будь осторожней, не подсядь на меня, как на иглу. Любовь гораздо хуже любого наркотика. 

Любовь? Я произнесла это слово вслух. Я сидела вечером на скамейке и ничего не ждала. Ветер не дул, не горела холодным светом луна, она пряталась за бегущими тучами. Дождь не стучал по крышам, не будил дома; город не кашлял и не кричал пронзающим хриплым матом. Я сидела одна и никого не ждала. И людей тоже не было. Не было девушек в нарядных платьях, которые сейчас приходится прятать за складками огромных, тёплых пальто; не было тех пышных причёсок и сладкого запаха женских духов. На улице не было никого. Совершенно. Не было худеньких мальчиков в модных кроссовках с тонкой сигареткой в руках, не было высоких широкоплечих мужчин с бородой, с сединой на висках; в голосе которых всегда слышится хрипотца, в глазах которых видна усталость и какая-то вечная грусть. Не было никого, но я не чувствовала себя одинокой. Автомобилей не было тоже, даже самых маленьких и некрасивых, которые больше похожи на тлю на колёсиках. 

Я сидела на старой скамейке в парке и ничего не ждала, а внутри меня кипели такие чувства, что трудно было дышать. А внутри меня все слова спутывались, будто бы нити, переплетаясь в один глубокий, но непонятный мне смысл. А внутри меня расцветали сады, там распускались красные астры, нарциссы, пионы белые, лилии и гиацинты; мне было больно и хорошо одновременно. Сердце трескалось, хоть оно гранит, а половина и вовсе из цинка. Рвались капилляры и вены по швам расходились. А внутри меня люди ругались, сплёвывая сквозь зубы, потом тут же мирились и целовали друг друга в шею так, что казалось, будто бы оторвут куски плоти друг от друга. Руки мои дрожали так, что невозможно было бы закурить. "Так била мне изнутри в живот эта любовь, как младенец в утробе бьёт мать, не потому что хочет обидеть, а потому что хочет скорее жить и увидеть мир. Я сидела в парке, запечатана была во мне любовь. Не потому, что не было рта, а потому что некому мне было о ней рассказать..." 

Сердца отбивают пульс.

"Потому что пространство сделано из коридора",
Ты зажат между трёх рёбер плоскости,
Не останавливай сердце, пусть оно будет мотором,
Даже если тебе не хватает сил и возможности.

Сегодня в субботу чернила с моих страниц
Проникнут в дома через дырявые крыши.
Сегодня я из груди на волю выпущу своих птиц,
Пусть они незаметно заполнят чужие ниши.

Пусть слова мои проникнут в чужие души,
И заполнят собой там все кратеры от потерь.
Гладь мои волосы и то, что я говорю слушай,
Я люблю тебя и пишу только тебе, верь.

Нельзя бывает только для тех, кто спросит;
Если видишь, что я смотрю на тебя - целуй,
Пока мы что-то чувствуем, пока меня ты не бросил,
А наши сердца в такт времени пусть отбивает пульс...

451 градус по Фаренгейту.

"Срок обучения в школах сокращается, дисциплина падает, философия, история, языки упразднены. Английскому языку и орфографии уделяется всё меньше и меньше времени, и наконец, эти предметы заброшены совсем. Жизнь коротка. Что тебе нужно? Прежде всего - работа, а после работы - развлечения, а их кругом сколько угодно, на каждом шагу, наслаждайтесь! Так зачем же учиться чему-нибудь, кроме умения нажимать кнопки, включать рубильники, завинчивать гайки, пригонять болты?.. Застёжка-молния заменила пуговицу, и вот уже нет лишней полминуты, чтобы над чем-нибудь призадуматься, одеваясь на рассвете, в этот философский и потому грустный час... Долой драму, пусть в театре останется одна клоунада, а в комнатах сделайте стеклянные стены, и пусть на них взлетают цветные фейерверки, пусть переливаются краски, как рой конфетти, или как кровь, или херес, или сотерн... Как можно больше спорта, игр, увеселений - пусть человек всегда будет в толпе, тогда ему не надо думать. Организуйте же, организуйте всё новые и новые виды спорта, сверхорганизуйте сверхспорт! Больше книг с картинками. Больше фильмов. А пищи для ума всё меньше. В результате - неудовлетворённость. Какое-то беспокойство. Дороги загружены людьми, все стремятся куда-то, всё равно куда. Бензиновые беженцы. Города превратились в туристские лагери, люди - в орды кочевников, которые стихийно влекутся то туда, то сюда, как море во время прилива и отлива, - и вот сегодня он ночует в этой комнате, а перед тем ночевали вы, а накануне - я...

Возьмём теперь вопрос о разных мелких группах внутри нашей цивилизации. Чем больше население, тем больше таких групп. И берегитесь обидеть которую-нибудь из них - любителей собак или кошек, врачей, адвокатов, торговцев, начальников, мормонов, баптистов, унитариев, потомков китайских, шведских, итальянских, немецких эмигрантов, техасцев, бруклинцев, ирландцев, жителей штатов Орегон или Мехико. Герои книг, пьес, телевизионных передач не должны напоминать подлинно существующих художников, картографов, механиков. Запомните, Монтэг, чем шире рынок, тем тщательнее надо избегать конфликтов. Все эти группы и группочки, созерцающие собственный пуп, - не дай бог как-нибудь их задеть! Злонамеренные писатели, закройте свои пишущие машинки! Ну что ж, они так и сделали. Журналы превратились в разновидность ванильного сиропа. Книги - в подслащённые помои. Так, по крайней мере, утверждали критики, эти заносчивые снобы. Не удивительно, говорили они, что книг никто не покупает. Но читатель прекрасно знал, что ему нужно, и, кружась в вихре веселья, он оставил себе комиксы. Ну и, разумеется, эротические журналы. Так-то вот, Монтэг. И всё это произошло без всякого вмешательства сверху, со стороны правительства. Не с каких-либо предписаний это началось, не с приказов или цензурных ограничений. Нет! Техника, массовость потребления и нажим со стороны этих самых групп - вот что, хвала господу, привело к нынешнему положению. Теперь благодаря им вы можете всегда быть счастливы: читайте себе на здоровье комиксы, разные там любовные исповеди и торгово-рекламные издания...

Без досок и гвоздей дом не построишь, и если не хочешь, чтобы дом был построен, спрячь доски и гвозди. Если не хочешь, чтобы человек расстраивался из-за политики, не давай ему возможности видеть обе стороны вопроса. Пусть видит только одну, а ещё лучше - ни одной. Пусть забудет, что есть на свете такая вещь, как война. Если правительство плохо, ни черта не понимает, душит народ налогами, - это всё-таки лучше, чем если народ волнуется. Спокойствие, Монтэг, превыше всего! Устраивайте разные конкурсы, например: кто лучше помнит слова популярных песенок, кто может назвать все главные города штатов или кто знает, сколько собрали зёрна в штате Айова в прошлом году. Набивайте людям головы цифрами, начиняйте их безобидными фактами, пока их не затошнит, ничего, зато им будет казаться, что они очень образованные. У них даже будет впечатление, что они мыслят, что они движутся вперёд, хоть на самом деле они стоят на месте. И люди будут счастливы, ибо «факты», которыми они напичканы, это нечто неизменное. Но не давайте им такой скользкой материи, как философия или социология. Не дай бог, если они начнут строить выводы и обобщения. Ибо это ведёт к меланхолии! Человек, умеющий разобрать и собрать телевизорную стену, - а в наши дни большинство это умеет, - куда счастливее человека, пытающегося измерить и исчислить вселенную, ибо нельзя её ни измерить, ни исчислить, не ощутив при этом, как сам ты ничтожен и одинок. Я знаю, я пробовал! Нет, к чёрту! Подавайте нам увеселения, вечеринки, акробатов и фокусников, отчаянные трюки, реактивные автомобили, мотоциклы-геликоптеры, порнографию и наркотики. Побольше такого, что вызывает простейшие автоматические рефлексы! Если драма бессодержательна, фильм пустой, а комедия бездарна, дайте мне дозу возбуждающего - ударьте по нервам оглушительной музыкой! И мне будет казаться, что я реагирую на пьесу, тогда как это всего-навсего механическая реакция на звуковолны. Но мне-то всё равно. Я люблю, чтобы меня тряхнуло как следует.

Рэй Брэдбери "451 градус по Фаренгейту"

Невидимой красной нитью.

"Невидимой красной нитью соединены те, кому суждено встретиться, несмотря на время, место и обстоятельства. Нить может растянуться или спутаться, но никогда не порвется."

Знаешь, я не просто так произношу слова, как ты заметил, я придаю им огромный смысл. Если я сказала тебе, казалось бы три самых простых слова "я тебя люблю", знай, это для меня очень многое значит. Знаешь, я люблю тебя, потому что ты стремишься провести со мной своё свободное время, а не избегаешь встреч. Ты всегда говоришь искренне и смотришь мне прямо в глаза. Ты всегда прощаешь меня, когда я начинаю спорить, но знаю, что не права. Ты позволяешь мне быть первой, но ты всё равно идёшь впереди и держишь меня за руку. Я люблю тебя. Спасибо тебе, что ты меняешься ради меня, что ты готов меняться ради чего-то стоящего, общего. Знаешь, я в тебе полностью уверенна. Я знаю, что ты никогда не оставишь меня наедине с моими проблемами. Я знаю, что ты не променяешь меня на пьянку или на псевдодрузей. Я знаю, что ты будешь ждать, когда я приеду. Я знаю, что ты будешь терпеть расстояние, ради того, чтобы снова увидеть мою улыбку, мои глаза. Вот за это я люблю тебя. 

"Дорогие девушки, цените мужчину, который говорит, что любит и смотрит прямо вам в глаза. И никогда не надейтесь на того, который на любую вашу просьбу или проблемы выдвинет список своих. Держитесь за мужчину, который просто называет вас ласково, который никогда не даст вам уехать после ссоры, который захочет все наладить в тот же момент, когда понял что назрела какая-то проблема; за того, который пишет вам одно предложение в сообщении полчаса; за того, который укроет вас ночью, если вы раскрылись... Держитесь за того мужчину, который не разбудит вас, если у него затекла рука, на которой вы спите; который интересуется всем что у вас происходит, а не только, приедете ли вы к нему. Держитесь за того, который всегда выслушает, который переступит через свои принципы, чтоб вас не обидеть. Который будет постоянно напоминать, что ты ему небезразлична и как ему повезло, что у него есть вы. Который в один момент приедет и захочет стать с вами семьей..."

Я по-настоящему тебя ценю. Прости меня, если я иногда бываю вспыльчивой и раздражительной - это издержки характера. Но мне действительно без тебя очень плохо, поэтому я с уверенностью могу сказать, что нуждаюсь в тебе. Когда я говорю "я скучаю по тебе", я действительно имею это ввиду. Я не тот человек, который будет говорить эти три слова только тогда, когда мне от тебя что-то нужно. Ты многое значишь для меня. Знаешь, я верю в то, что кому-то с кем-то суждено встретиться. Я знаю людей, которые приходят и уходят, и это жизнь, но, честно сказать, я хочу, чтобы ты остался в моей жизни. Я хочу каждый вечер вместе с тобой засыпать и каждое утро просыпаться рядом, а потом вместе готовить завтрак, и уже идти по своим делам. Я хочу, чтобы ты был только мой, а я только твоя. Я действительно этого хочу. Знаешь, я верю в то, что наши сердца соединены невидимой красной нитью... 

Окончательно поломалась.

Осень - это время поэтов писать стихи, время грустить о несбывшемся и запивать свою боль и чувства крепким горячим кофе, иногда вином. Осень - это прекрасное время писать о том, что ты любишь, но сам не любим; что тебе одиноко и даже не к кому пойти или о том, что в этот ноябрьский вечер к твоему виску приставлен был пистолет, и кончились все слова. У меня никогда не бывает того, что не хватает слов о чём-либо сказать. Это мои пули и они бьют больнее свинцовых. Иногда мне вообще кажется, что кроме слов у меня нет ничего. Наверное, наступило время заводить ежедневник мыслей и каждый день вписывать туда по странице, а иногда и больше. Или не ежедневник, а настоящий писать роман. Эта осень внезапно так наступила и накрыла меня колпаком. Тишиной безумной, такой, что кидает в дрожь. Знаешь, я стала взрослее, и теперь мне плевать на всё. И на то, что реальность мрачной прозой застыла и стоит у меня за плечом. Я ещё удивляюсь, как не разучилась мечтать. Помню, как училась считать потери и экономить средства. Помню, как училась любить, и всё тогда для меня было, словно, в первый раз. Помню, как я училась держать язык за зубами, значит, молчать, где следует. Помню, как я училась краснеть и в сторону отводить глаза, а потом кричать сквозь слёзы единственное "прости". Помню, как я хотела быть первой и старалась стать лучше во всём. А теперь нет, я не рвусь в дамки и ферзи, я просто хочу жить так, как я хочу. И любить. Тебя.

Я сегодня стояла в пробке, и разные мысли кружились у меня в голове. "Я смотрела в окно и думала, сколько ещё людей видели этот снег раньше. И все прочитанные мной книги были прочитаны другими людьми. И все мои любимые песни тоже слушали другие люди". Я стояла молча, и в плеере играла любимая песня, а я пальцами отбивала ритм и почти не смотрела по сторонам. Я смотрела в стеклянную дверь, прямо в свои глаза, на своё отражение. И думала о том, что каждую осень я чувствую себя одинокой, даже если это не так. Каждое утро, просыпаясь, я выпиваю кофе, потом пишу тебе "доброе утро" и про то, как сильно скучаю. Но мне не легче от этого. Потом я сажусь за свой огромный письменный стол и начинаю писать. Только никто не понимает мою страсть к словам. Знаешь, я правда, тебя люблю. Потому что ты меня на сквозь пронзаешь одним лишь взглядом. Это я только строю из себя всю такую строгую, мол, не пытайся поцеловать. А сама-то очень хочу, чтобы ты взял меня и крепко прижал к горячей своей груди, а потом нежно гладил по голове, как маленькую, впиваясь пальцами в светло-русые волосы. Знаешь, мой характер трудно понять. И наверное у меня внутри спрятан такой рычажок, что мгновенно меняет меня от "не подходи, я взглядом поставлю тебе ожог" до "не трогай, не надо, по венам бежит сплошной кипяток".

Знаешь, я сегодня долго стояла в пробке. Мне казалось, я видела, как первый мороз коснулся стёкол, и как первый холод пробежался по венам города. Я сегодня вспомнила родные многоэтажки, родные дворы, у меня задрожали руки. Просто когда-то там я пыталась просто выжить, теперь выживаю тут. Туманный город по каплям впитывает в себя усталость, я пальцами отбиваю ритм. Знаешь, я не хочу писать о том, что меня очень мало осталось, от той прежней, которой я уезжала. Понимаешь, мне очень трудно. Безумно трудно тебя любить. Знаешь, я боюсь однажды проснуться и понять, что я ничего не чувствую. Ни той дрожи, бегущей по хрупкому телу, пробирающей до костей; ни той теплоты внутри, которая греет утром и в одинокие вечера; ни яркого ощущения того, что по венам струится безумие, что я окончательно на тебя подсела и слетела с катушек. Понимаешь, я до последнего с чувствами своими сражалась, до последнего в плен тебе не сдавалась. Но, помнишь последний вечер? Я тогда поняла, что сдалась, что этой осенью я окончательно поломалась...

Счастливые и не мы.

Я боюсь того, что однажды ты ко мне прикоснёшься,

А я нервно отдёрну руку, будто бы от огня;

Будто бы я испугалась стать пеплом - сгореть до тла.

Помнишь, как я кричала, что у меня не сердце - гранит;

Не душа - а пуленепробиваемая, в три слоя, броня,

А сейчас я медленно опущу глаза и не успею смахнуть слезу;

Ты заметишь, что я твоя, и ты живёшь у меня внутри, 

В самом сердце, дальше нет смысла врать, я дам волю слезам.

Ты спросишь меня ласково: "Что-то не так?" - Молчание...

Я не могу объяснить на словах то, что меня действительно наполняет;

Всё, что пишу - бессмысленный бред, от которого только плачется,
А врагам моим даже хохочется, от таких душеевных потерь,

От таких-то на сердце глубоких трещин, ран и ямок.

Я же пишу это всё без истерик, только когда читаю, сердце болит

И солёность наполняет тяжёлые веки, скатываясь затем по коже

Я опускаю плечи и склоняюсь к твоим коленям.

Я пытаюсь тебе рассказать о чувствах через все эти стихи и тексты,

А на деле выходит паршивость и сигарета в сыром подъезде.

Понимаешь, месяц назад со мной случилась трагедия,

Просто беда какая-то, и теперь я не могу повеситься,

И порезать вены в ванной, и с моста прыгнуть вниз.

Знаешь, теперь кроме взгляда твоего нежного

"На до мной не властно лезвие ни одного ножа".

Я хочу засыпать с тобой рядом на одной помятой постели,

Но мне приходится ночевать совершенно одной,

В городе, который боится багровых закатов.

Знаешь, я боюсь того, что однажды мы сотанемся только на фотографиях

Держаться за руки, будто бы скоро нам суждено умереть.

Я боюсь того, что однажды ты прикоснёшься к моей руке,

А я ничего не почувствую, не почувствую той ослепительной боли,

И дрожи, бегущей по хрупкому телу, пробирающей до костей...

Я боюсь, что однажды наступит день, и я уже ничего не почувствую.

А сейчас твои прикосновения, словно лезвия, для меня;

Я понимаю, что слетела с катушек, что по венам моим струится безумие.

"Я люблю тебя слушать, словно морскую ракушку,

Просто мне тебя так мало; я люблю на тебя смотреть,

Ласково поправляя тебе одеяло, потому что меня на тебе задело

И окончательно поломало..."

Знаешь, я боюсь ничего не чувствовать. Я боюсь перестать писать стихи о любви. Я боюсь проснуться холодным утром, посмотрев в окно, увидеть, как идут по серому тротуару, за руки держатся счастливые, и не мы...

Мне не больно.

"Мне не больно, поверь, ничуть. Я не буду тебя держать, уходи, только я прошу, без истерик и глупых сцен. Мне не больно, прошу, поверь, я не стану тебя искать, не завешу твоим лицом пустоту одиноких стен. Ты не идол, и ты не бог, не священный прекрасный лик, на котором играет свет сквозь витражный цветной узор. Я не твой персональный раб, мне не страшен твой гнев и крик, и не страшен в твоих глазах молчаливый немой укор.

Неужели считаешь ты, что я ввек не смогу забыть твоих чуть суховатых губ и прозрачных морей в глазах? Так наивно мечтаешь – ха! – что ночами рыдать и выть буду я, вспоминая то, как мы плавали в небесах. Это глупо, пойми сама – ты никто для меня теперь, звать – «никак» и живёшь – «нигде». Не грусти, ma chérie, прощай. Ну, а если какой кретин будет лгать обо мне – не верь. Одиночество – мой экстаз. Только мой – персональный рай.

Мне не нужно курить «Pall Mall», пить «Camus» или слушать блюз – я нисколечко не пижон и на публику не грущу. Для картин и стихов своих я найду превосходных муз, и в их лицах твои черты не искал я и не ищу. Меня радует щебет птиц, лёгкий ветер и гул машин, запах выпечки, смех людей, вкус вина и чуть острый сыр. Тебя нет, тебя нет нигде: ни в винтажном ряду картин, ни в кино, ни в обрывках фраз – ты ушла, подарив мне мир.

И когда ты ушла, в душе не остались ни шрам, ни швы. Я свободен, и жизнь теперь – это лёгкий и сладкий сон. Но всего лишь один вопрос не выходит из головы – почему я лечу с моста на бездушно-седой бетон?"

Ра Вён

Останусь курить в переходе.

"Субботний вечер прошёл неплохо, но кажется, что по мне".

Этим туманным утром я снова проснулась от такого чувства, когда внутри слишком пусто, когда на сердце поле голое - ни на что не пригодная пустошь. Когда не хватает воздуха, когда я падаю и не могу разбиться. Я вру сама себе, что не стала той, кем боялась стать.Ты забрал вместе с любовью все мои лучшие чувства, и теперь на душе остался бездонный кратер. Разве сможет его кто-нибудь заполнить? Думаю, что нет. Знаешь, почему я боюсь любить? Потому что каждый раз мне больно, больно сдерживать чувства, которые бьют ключём через край. Больно уезжать в другую страну, в другой город и снова чувствовать себя никому не нужной. Потому что здесь, действительно, у тебя нет никого. В ноябре я начинаю слышать голос, которым поёт декабрь, будто бы свищет ветер и рвёт карманы широкой куртки. У меня шелушится кожа, я быстрей устаю и медленнее засыпаю, даже если устала очень. Я теперь чаще стала ходить в аптеку, чтоб купить себе обезболивающее и сироп от кашля. Я болею. Толи погода сейчас не та, толи моё настроение. 

"Этот субботний вечер прошёл неплохо, но кажется, что по мне". Я сегодня решила написать всё, что во мне накопилось. Я сегодня решила с тобою поговорить через прозу и буквы белые на пёстром зелёном фоне. Знаешь, жизнь слишком несправедлива. Ты ставишь кого-то на первое место, но для него ты всегда будешь на втором. Ты учишься, как ненормальный, но получаешь плохие оценки. В отношениях ты выкладываешься на все сто десять процентов, а он лишь на сорок. Ты всегда рядом со своими друзьями, даже в три часа ночи готов помочь, а на следующий день он не берёт телефон. Иногда кажется, что ты просто даёшь всё всем, а они просто уходят вместе с этим. Так и ты однажды уйдёшь от меня, с собою забрав любовь. А я останусь курить в переходе...

Я не такая, как все они.

"Не знаешь близко меня, но называешь самым лучшим из всех".

Заставь нас остаться вдвоём в закрытой комнате, и тогда нам будет не о чём поговорить. Мы слишком разные, чтобы быть вместе. Ты жестокий и можешь легко смотреть смерти в глаза, и на того, как умирает человек прямо перед тобой, на твоих руках. Кровь. Меня при виде чего-то страшного стразу бросает в дрожь, сразу слёзы горячие по щекам, и невыносимая боль в сердце. Если же говорить о чувствах, то ты никогда не простишь измену. Я, в свою очередь изменяла дважды, а прощала гораздо больше. Ты ненавидишь враньё, я не умею не врать. Правда сильно ранит. А ещё, ты умеешь любить. Ты любил много раз, ты чувствовал это. А у меня не сердце - гранит. И ты его никак не расколишь. У тебя ничего не выйдет, и, прошу, давай забудем тот вечер, я же скрываю чувства. Ты смотришь в мои глаза и не тонешь, а пытаешься утопить меня. Я отвожу свой взгляд. Тяжело. Я смотрю в твои глаза, но не могу сказать точно, какого они цвета. Я люблю тебя, но не хочу любить. Сложно. 

"В моём возрасте барышни лихо снимают платье, опадают в кружеве красном в чужих кроватях..." Только я от этого далека. Я не гуляю часто, и моя жизнь очень скучна, как считают многие. Я вечерами, при свете тусклой лампы, читаю, пишу стихи и пью трижды в день кофе. Скоро сердце не выдержит, говорят врачи. Но, если честно, я этому буду только рада. Может, кому-то без меня станет легче на этом свете. Может, тогда мои глаза перестанут кому-то ночами сниться и будить своим цветом. "В моём возрасте девушке юбку бы покороче, и проводить в компаниях шумных все дни и ночи". А я не такая, я никогда не носила юбок, я никогда не умела танцевать и смеяться в компаниях, поочерёдно глотая рюмки крепкого. Я никогда не сходила с ума, не бросалась в чужие объятия, даже, когда совсем теряла надежду. Я не такая, как все они. Я не такая, как ты. Это всё очень сложно.

Как мало тебя осталось.

"Разве кому-то важен твой крик?
Разве кому-то нужна твоя слабость?
Только не плачь, только не говори,
Как мало тебя осталось..." 

Привет, я давно не писал тебе писем. А сейчас сама потянулась рука. Моя девочка, расскажи мне о том, как твоя светлая жизнь бьёт ручьём, как сверкают отдельные капли на солнце. Расскажи обо всём, я хочу послушать твои слова, я хочу смотреть на тебя, наблюдая, как красивые губы, при виде меня, расплываются в доброй улыбке. Я хочу заметить то, как ты прячешь взгляд и пытаешься оторвать глаза от моих ключиц и широких плеч. Ты всегда меня так стеснялась. И краснела мгновенно... Как здорово, что ты всё ещё пишешь, я давно не читал твой блог. Я вообще его не читал, когда ты начинала писать, когда все тексты были лишь обо мне. Я думал, ты стала взрослее и научилась чувства свои скрывать или вообще не любить, ничего не чувствовать. Но, вижу, осталась прежней. Снова пишешь про милых мальчиков. Сколько их было после меня, ответь? Говоришь, что два - не верю! Говоришь, что сейчас со вторым, что зовут его так же, как меня. Говоришь, что любишь его и пишешь теперь ему стихи, не жалеешь совсем себя. Снова ты даришь сердце, снова ты пропадаешь в лавине чувств. Только я вижу, как мало тебя осталось. Только я вижу, как ты медленно догораешь, и немножко ревную, что не со мной. 

Я так давно не читал твой бред. Ты пишешь также о чувствах и играешь в игру, понятную лишь тебе. Ты старательно гибнешь в текстах, умираешь почти что в каждой написанной букве. Снова спешишь, считаешь часы и минуты, расскажи мне, куда бежишь? И объясни, почему не хочешь, чтобы я тебе хоть иногда писал? Разве нашёлся тот, кто смог меня полностью заменить? Разве ко мне ничего не чувствуешь? Моя девочка, я так устал. Я сегодня сел почитать книгу и начал всё вспоминать. Вспомнил о том, как наш корабль пошёл ко дну и осел на мель. Вспомнил, как тебя на дешёвку какую-то променял, признаю ошибку. А ещё, я давно это хотел сказать: раньше я смотрел прямо тебе в глаза и не понимал, что ты чувствуешь, и не видел безумно яркого света; а теперь знаю, так выглядит настоящая, искренняя любовь. Я боюсь, что больше на меня никто так смотреть не будет. Думаю, что меня никто не сумеет так сильно любить. 

Прости, но я не смог забыть тебя. Просто, когда я касался руками твоих русых волос, что-то во мне кипело и хотело выплеснуться за край. Просто, когда я смотрел в твои светло-зелёные глаза, то видел там весь наш город и океан далёкий, и самого себя, то есть всю свою жизнь: все победы, ошибки и поражения. Иногда я пугался этого, мне казалось, что ты смотришь, даже не в душу - насквозь. И когда я касался твоей холодной руки, будто бы обжигался, но эту боль я научился терпеть. Но теперь, когда нет тебя рядом, когда ты уже не со мной - с другим, как-то тяжело, и что-то болит внутри, раскалывается и режет тонкую плоть. Ты моя болезнь, моя панацея, я без тебя пропал и сгнил! Просто тогда, когда ты любила, я очень легко смог тебя вычеркнуть из своего маленького мирка, как-то легко я смог забыть блеск твоих глаз, слёзы и все стихи. А сейчас я не могу ни выдохнуть, ни вдохнуть. А сейчас я медленно погибаю, разрываясь от больной, сумасшедшей тоски. Моя девочка, ты прости, что тогда я любить не умел. 

А теперь люблю...

Напополам этот мир, но уже не нам.

"Напополам, но только не нам будет теперь этот мир".

Знаешь, милый, мне совершенно плевать, сколько ложек сахара ты кладёшь себе в чай. Я прекрасно помню, что ты пьёшь без сахара, я ещё помню, что любишь с лимоном и называешь это "кислятиной". Тот вопрос был не тебе. Не читай мои тексты, прошу. Не ищи тепла на моём лице, для тебя больше нет ничего в уставших моих глазах. Ничего, понимаешь? Я давно это хотела тебе сказать. Знаешь, если обрывать все связующие, то резко и навсегда. Знаю, что мы хотели нормально расстаться, но нас развели разные страны и города. Если хочешь поговорить со мной в последний раз, приезжай. Я не сделаю больше ни шагу на встречу. Мы слишком разные. Минус на плюс даёт минус. Постарайся меня забыть, мне тоже сейчас непросто, веришь? Поверь. Говоришь, что на фото теперь я выгляжу слишком уставшей? Правда? Может я стала немного старше, внутри. Просто теперь я стараюсь выжигать из груди все чувства. Но, кажется, я снова влюбилась. Прости. 

Просто я в сердце выращиваю гранит, а пока между рёбер выглядывает пустошь. Там осень. Такая красивая осень, но слишком холодная. Там такая осень, когда каждое серое утро начинается с плотного тумана, который будто обволакивает чёрную влажную землю и все дома, и все растения: те, которые близко склонились к земле и уже совсем пожелтели; и те, что, цепляясь за последний глоточек жизни, пытаются ухватить капельки тумана, и для этого они, как мне кажется, вытягиваются и поднимаются ещё выше. Такие растения ещё зелёные, почти как летом. Смотришь и кажется, что зима наступит ещё не скоро. Я ненавижу зиму, я обожаю осень. Я бы хотела быть осенью, чтобы прятаться под жёлтыми листьями в пышных кронах деревьев. Чтобы потом вместе с ними упасть на асфальт и прижаться плотно, чтобы не чувствовать боль, когда по тебе кто-то топчется. Я бы хотела быть осенью, чтобы снимать промокшие шляпы с прохожих, унося вместе с ветром надежды и мечты, которые не сбываются. 

Знаешь, мы когда-нибудь обязательно встретимся. Мы придём туда, где площадку детскую заметут осенние жёлтые листья. Я буду там, чтобы вспомнить былые чувства, кусочек детства и наверное наши с тобой разговоры под звёздным небом. Я даже тогда не могла и представить, что когда-нибудь назову тебя "бывшим". Да, не могла и подумать, что когда-нибудь я напишу прозу бывшему любимому, милому и родному. Я приду и стану в сторонке, чтобы нервно выкурить сигарету, хоть я и бросила. Ты не любил, когда я курила, значит, сейчас не смотри. Знаешь, со временем выцветает смех и лица, даже воспоминания в нашей памяти блекнут и уже не так ранят сердце, как раньше. Мы бы узнали друг друга не сразу. Я бы долго присматривалась к твоей новой куртке, пыталась бы вспомнить старую. Я бы долго щурилась и пыталась бы увидеть боль в уставших твоих глазах. Но, нет, ничего не видно. И тут ты начинаешь говорить и звучать. И тишина проходит, и лопается печаль. Ты говоришь: "А помните, мы здесь были, вот в таком же холодном, пронзительном октябре, и звенящий воздух, затянутый нитками пыли, розовел, как живой, на заре..."