Тишина.

С каждым днём времени становится всё меньше, наша жизнь неумолимо мчится к финалу, и этого нельзя избежать. Если есть что-то такое же бесконечное, как вселенная, так это список книг, которые нужно прочесть. Только тогда, когда я читаю, я отдаляюсь от всех проблем и погружаюсь в какой-то мир, совершенно иной. Я уверена в том, что совсем необязательно тратить огромное количество денег на путешествия, а достаточно просто открыть книгу и начать читать. Книга - это и есть машина времени. Она покажет тебе историю, которая была настоящим тысячелетия назад; расскажет о прошлом и нарисует картину будущего.

Знаешь, это было прекрасное время, когда мы стояли вдвоём на мосту; ветер развевал мои русые пряди волос, а мы просто стояли, словно застывшие скульптуры в безмолвной тишине. Тогда было очень красивое небо, такое молчаливое и задумчивое, как мы. В этот момент мы были искренни друг перед другом, в этот момент мы были по-настоящему живы, по-настоящему свободны; словно вот-вот за спиной вырастут крылья и мы полетим не вниз с моста, а к облакам. Мы были красивыми. Знаешь, я люблю такие моменты, когда можно просто помолчать; когда слова становятся лишними. Пожалуй, это молчание - лучшее, что мне от тебя останется.

Сегодня, когда я шла в лицей, вдалеке слышался гул тяжёлого поезда, такой громкий, как раскаты грома. Поезд ехал по рельсам, а я уплывала в свою несуществующую реальность, где властвует тишина. Куда же мчится этот поезд? И откуда? Сразу вспоминается вокзал, твои грустные глаза и наше прощание. Тяжело прощаться с любимыми, когда ты пытаешь сказать напоследок что-то такое нежное, важное, а выходит только молчок и учащенное сердцебиение обоих сердец. А если и получаются слова, то всегда тихие и не резкие. слёзы подступают к краям глаз и уже хотят плыть по щеке, и тогда у тебя совсем нет сил, чтобы сдерживаться. Тогда лицо кривится то ли в улыбке, то ли в отчаянии; ты бросаешься к родным плечам и начинаешь плакать, как ребёнок. Пусть на нас все смотрят, пусть. Пусть мимо нас с огромной скоростью проносятся огнедышащие поезда, унося за собой всё то, что нас разъединяло.

Давай постоим здесь, ну хотя бы ещё мгновение, и почувствуем, как сыростью пахнет земля; земля, пережившая тысячи войн. Запах сырой земли я люблю больше всего на свете. А ещё люблю запах старых книг, которые долго стояли на полках или, странички которых листались  нежными девичьими руками. Есть те книги, в которые раньше клались записки или засушенные цветы; книги, в которых помимо рассказа цвела ещё одна жизнь, жизнь владельца книги. Я не знаю, куда нас приведёт моя путеводная звезда, и, что будет потом, когда пролетят года; как пули у виска. Года в одиночестве и суете. Знаешь, я могу горделиво молчать, не звонить, не писать; но это ничто, по сравнению с тем, сколько строк я о тебе пишу, сколько ночей я засыпаю, рыдая в подушку.

Помнишь, как я сказала тебе, что люблю. А ты промолчал, взгляд потупив и бросив вниз. Ты улыбнулся лениво и ничего не сказал. Знай, ради тебя я отрекусь от славы и мечты и буду рядом в подреберьи, возле твоего сердца. Ты смотришь на меня так жадно, что не получается взлететь, хоть с детства я имела крылья. И когда небо пятки рвало и мчалось, я к груди прижимала твой портрет, который ночью, под лунный свет, я рисовала. Было душно от яркого света, и я видела только губы, глаза, тёмные пряди волос. А как я сходила с ума от твоих родинок возле скулы. Только ты можешь меня приучить такую, хищную, но не волчицу. Ни жену, ни мать, ни дочь; за тебя пережившую Аустерлиц. Знаешь, я люблю тебя. И моя любовь такая, что даже ты не смог её убить...

Он безумно любил весну.

"Он в палату входил совершенно раздетым, без халата, и без бахил;
А по улице шёл, собирая капли дождя, немыслимо тихим шагом, один".

В этом году такая весна, ну почти лето. Хочется сразу раздеться и выбежать к чистому небу, и дышать, словно до этого ты не умел дышать - задыхался; и смотреть по сторонам так, словно весь мир для тебя впервые, будто ты никогда ничего не видел - был слеп. Такая весна, что хочется жить, что никак нельзя умирать. Хочется дышать, разрывая лёгкими рёбра; а потом упасть на свежую зелёную траву от передоза кислорода в крови. Такая весна, что вынужден только творить - это значит, что рисовать, писать, танцевать. Ты свыкаешься со своей ролью и начинаешь просто жить, и навсегда, так кажется в этот момент, прощаешься с болью; которая в сердце арендовала квартиру. 

Джокер мой, я сама так его назвала, безумно любил весну. И любил светлых девочек целовать вечерами тёплыми у подъезда, а потом внезапно так замолкать, словно, он загорелся, будто что-то хотел сказать, а не смог. Он в дуэли играл со смертью и, с отвагой славного рыцаря, шпагой махал, и лишь иногда задевал сердца несмелые и влюблённые. Да, он был молод, красив, но жесток. Он был с каменным сердцем и почти никого не пускал на порог. Джокер любил однажды, а потом потерял все чувства и даже жалость; потерял, потому что обжёгся и оставил в ней своё единственное жало. У него теперь ничего не осталось, кроме той, что вечно слагает стихи и прозу с рифмами, как Маяковский. Кроме той, кто за него и в огонь, и в воду, и через медные трубы. Той, что с лёгкостью душу свою разменяла бы до гроша последнего, за такого бездельника и наглеца; за такого юношу, с маской на лбу, без своего лица. 

Он любил, да, впрочем, много чего он любил. И курить сигареты Винстон и пить в бокалах вино; а, если один, то крепкий виски двенадцати летней выдержки или же гренадин со льдом. С девушками он притворялся милым и угощал их только красным вином, опыт был слишком долгим, чтобы предлагать какую-нибудь фигню. Он кричал из толпы о честности, что умирает, и о гниющей лжи; только голос был слаб, а потом и вовсе охрип. Иногда он врал, а потом удивлялся, если его называли гадким. Он измотал себя на дискотеках и в скучных барах, а по дороге к девичьим домам, стёр все пятки. А когда наскучила обветшалая жизнь, он хотел убежать от себя и писал стихи. А иногда воровал сердца, не снимая перчатки. 

Знаешь, все сердца давались тебе легко, а её было неприступным, как крепость. Ты украл то несчастное бедное сердце только ради своей коллекции. Она ночами теперь не спит, слёзы стекают на твой портрет. Забирай теперь душу, ей она не нужна. Забирай её всю по крупицам. Собирай из фотографий и общих мнений, из того, что она о тебе писала. Собирай её по измотанным шестерёнкам, из того, о чём так долго молчала. Забирай её всю, вместе с болью в груди и несчастной прозой; если ты, конечно, выдержишь, если сможешь. Она любила тебя больше жизни, а ты был безмерно глуп и безумно любил весну. 

Робот-плакальщик.

Сколько их сидит у тебя в подреберье, бриллиантов, вынутых из руды,
Сколько лет ты пишешь о них подробные, нескончаемые труды,
Да, о каждом песенку, декларацию, книгу, мраморную скрижаль -
Пока свет очей не пришлёт дурацкую смску "Мне очень жаль".
Пока в ночь не выйдешь, зубами клацая, ни одной машины в такой глуши.
Там уже их целая резервация, этих мальчиков без души...

Детка-детка, ты состоишь из лампочек, просто лампочек в сотню ватт;
Ты обычный маленький робот-плакальщик, и никто здесь не виноват.
Символы латинские, буквы русские, глазки светятся лучево,
А о личном счастье в твоей инструкции не написано ничего.

Счастье, детка - это другие тётеньки, , волчья хватка, стальная нить.
Сиди тихо, кушай антибиотики и, пожалуйста, хватит ныть.
Чёрт тебя несёт к дуракам напыщенным, этот был циничен, тот вечно пьян,
Только ты пропорота каждым прищуром, словно мученик Себастьян.
Поправляйся, детка, иди с любыми мсти, божьи шуточки матеря;
Из твоей отчаянной нелюбимости можно строить концлагеря. 

Можно делать бомбы - и будет лужица вместо нескольких городов.
Эти люди просто умрут от ужаса, не останется и следов.
Вот такого ужаса, из Малхолланда, Сайлент Хилла, дурного сна - 
Да, я знаю, детка, тебе так холодно, не твоя в этот раз весна.
Ты боишься, что так и сдохнешь, в этот вторник, другой четверг - 
Всех своих любимых экранизируя на изнанке прикрытых век.

Так и будет. Девочки купят платьишек, твоих милых сведут с ума.
Уже пасха, маленький робот-плакальщик. Просто ядерная зима. 

Вера Полозкова

Забери мою боль.

В конце солнечного, догорающего апреля, в начале мая выдерни меня за шкирку из всех этих дурацких идей без основы. Разбери меня по схемам и проводам, да легонечко прикоснись к щеке и почеши избитую душу; только ты знаешь, где она у меня живёт. Я хочу стать гораздо лучше, но боюсь пойти на расстрел годам. Я хочу быть важной, но так мало значу. Так мало значу, что хочется лежать ничком и плакать. А после всех слёз, как обычно, становишься злее. Думаешь, оказаться бы там, где падают и гниют, чтоб воскреснуть, стать выше мира; чтоб любовь обратилась в сплошные слова. Я всегда понимаю, что, если кто-то уходит, я остаюсь пустой; словно на части меня разобрали и унесли вместе с тем, чем я делилась. И кажется, что в потёмках чужих я потеряла себя, так, что теперь не вернуть. И меня настигает ни боль, ни грусть, а звенящая пустота внутри. Я прихожу домой, где меня не ждут, где швыряют в пол мои исцарапанные листы и смеются на тем, что не девочка, а ещё одна женщина вышла; значит силы потрачены просто так. Я прихожу и сажусь за свой стол, пью кофе, который меня погубит, а ещё погубит меня безмерная любовь к людям. Может, я теперь новый Иисус, тот, про которого песни все спеты; тот, кто верен лишь грусти и совсем уже позабыт. 

Знаешь, тот, кто снаружи всегда зол и колюч, внутри всегда добр. Только ты никогда не узнаешь правду, если сам не станешь таким. Только сейчас ты видишь, как я, укрытая пледом, пишу что-то совсем непонятное, что-то близкое к истине. Знаешь, я не такая, как ты ожидал, прости. Я испорченная людьми, словно старая, выгоревшая на конверте, печать. Вот смотри, ты ко мне прикоснёшься, а я не выдержу и вся разойдусь по швам, вывернусь на изнанку. И любовь для меня что-то смежное с вечной печалью, вот поэтому я произношу важные слова и начинаю плакать. Ты мне протягиваешь ладонь, а я кулак. Знаешь, меня нельзя изменить, а такая останусь, и поэтому прошлое меня вечно тянет назад. И в конце-концов, ты тоже меня предашь, и я останусь оголённым проводом, посреди незнакомой толпы, торчать. Я искала всю жизнь любви, я нуждалась в ней, как нуждаются в пище; только я потеряла себя, а любовь не смогла обрести. Помни, то, что находится в блокноте моём и прячется в сложенном листке у края, напоминает мне о моей безысходной боли; о той боли, что навсегда поселилась в сердце. 

Забери мою боль, если сможешь...

Родная земля.

"Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне".

Знаешь, мне нравится небо после дождя, когда тёмные тучи наводняют плоскость своей пустотой и, одновременно, тяжестью; как густые седые брови над сморщенными глазами старика, появляются мохнатые облака, а сквозь них просачиваются яркие лучи солнца, которое стремиться осветить чёрную сырую землю. Ту землю, которая пережила столько войн, впитала в себя тонны крови и похоронила миллионы людей. Ту землю, что когда-то разрывалась на куски от снарядов вражеских бомб; ту землю, что укрывает в недрах своих железные пули и награды за те пули, которые выстрелом убивали живое сердце - сердце, что умирать не хотело. Некоторые пули попадали в ногу, ниже колена, и тогда человек становился беспомощным, словно клоп, и полз, раздирая пальцами сырую чёрную землю, полз во имя Родины, во имя святой победы и мира.

Сколько погибло тех, кто не слышал разрыва бомбы, не видел той яркой вспышки, а упал в пропасть с обрыва, мгновенно разорвался на части, и ошмётки его не нашли могилы, их похоронила земля. Летом горького года они убиты. И у мёртвых безгласных есть всего лишь одна отрада - это вечная память, но никто не завидует ей. Если б залпы победы их, безымянных, воскресить бы смогли, тех, что вечности преданы. Если б плакать могилы смогли, океанов стало бы в трое больше. Если бы те, как герои павшие, нашли бы дорогу домой, хоть и спустя много лет, и склонились бы к чёрной родной земле. Там, где счастья доля бесспорная, там хранится кровная часть бойцов, их судьба на куски порванная и вечная вера в благодать. Давай постоим с тобой в поле тихом и помолчим, пусть охраняет память земля безмолвная. Они теперь там, где рёв машин, разрывающий воздух. Там, где в стихах написаны строки про отважных солдат и мальчишку, в глазах которого разбивалось небо. А теперь в моих, после всего написанного, отражается и искрится вечное небо Аустерлица.

Прожжённый апрель.

"Когда нужно сказать, слова становятся лишними,
любовь умирает в саду под синими вишнями"

Апрель выжигает меня чёрным жалом, чтобы я ещё шевелиться могла и еле дрожала, но без сил бороться, без сил стоять на своих двух. Я пытаюсь справиться с небом, которое обрушилось мне на спину и придавило к земле. Знаешь, скоро всё это кончится. Кончится эта бесполезная канитель, что ни дать, ни взять; кончится бессмысленная потеря времени и размышления над тем, что было "до" и что будет "после". Ты будешь от меня ещё дальше, так далеко, как снега талые на воде. Теперь я буду рисовать натуры и портреты, чтобы полностью усомниться в своей неполноценности. Чтобы окончательно разувериться в себе и собственных силах, а потом перестать дышать. Взять тайм-аут на какую-нибудь недельку и уехать ещё дальше, туда, где никто меня не узнает. Напихать полный чемодан, скорее всего ненужных вещей, и помчаться вперёд, не сбиваясь с маршрута, который чётка указан по навигатору. 

Лучше я бы тебя никогда и не знала. Расстояние - это сильнейший враг, и оно отнимает самое дорогое - всё; ровно так же, как время. Только изредка часовой механизм планеты способен лечить. Расстояние призвано убивать. В этот раз, когда я садилась за яркий свой монитор, я не знала о чём писать. Бывают такие дни, когда не совсем не пишется, а только читается. Сегодня именно такой. Я не хотела ничего писать, а получилось, как всегда о тебе. Знаешь, я доверяла тебе, а ты, не задумываешься берёшь ствол и стреляешь контрольный, и мне в висок, а потом в горло. Может тогда, когда кровь полоснёт через глотку, я перестану кричать и хвататься за то, покатившееся вниз, за то, что не ровно лежит - наискосок. Для чего я ждала весну, если сердце теперь изранено. Но прелесть в том, что я от тебя отвыкла, пусть и совсем чуть-чуть, и полюбила небо после дождя. Такое небо, когда синие тучи наводняют весь небосвод, кажется, что все облака ссутулились; а солнце уже пробивает плешь в броне и вырывается ярким лучом, чтоб коснуться холодной чёрной земли. 

Я торопилась захлебнуться весной, спасибо, ты мне помог. И теперь всё происходит в ускоренном режиме, словно включили касету и промотали её до конца. Только ты не меняешься и всё так же красноречиво врёшь. Знаешь, про тебя написано столько книг, а ты ни одну не читал. Только так, смотрел на яркую обложку, открывал хрустящие листы и после первого предложения захлопывал и клал на полку в магазине. Я писала красивее, чем весь мир, я рассыпала своё нутро по частям в предложениях и абзацах, а ты даже мне не хотел звонить. Раньше между нами, от сердца к сердцу, была протянута красная нить, но теперь и её не стало. Я очень устала, мне пора на покой. Я уйду в этот прожжённый апрель, который вступил в права. Я написала о тебе столько книг, а ты бы уместился в пять слов, только небо меня пристрелило в висок.

 

Из небесного холокоста.

Знаешь, я из небесного холокоста;
А не из ада, как принято об этом писать.
Сердце моё покрыла сплошная короста,
А под ней не видать ни жизни, ни роста
Цветов, что корнями грудь разрывали.
Я никогда не хотела слагать стихи,
Но живу теперь этим, как видишь.
Я встаю где-то в полдень, разгребаю листы;
Начинаю читать, глотая медленно буквы,
Словно лучшую в мире пищу.
Я пишу о том, сколько пуль пробило
Мою нержавеющую броню,
Сколько бутылок я выпила и разбила,
Сколько царапин исковеркали мне судьбу.
А под вечер меня начинает так крыть,
Что слёзы через клавиши вытекают на монитор;
И застывает неподвижный зрачок, через него
Синим потоком извергается боль,
Которую ни отнять, ни спрятать, ни скрыть.
Знаешь, тот, кто нежен внутри,
Снаружи кажется зол и всегда колюч.
Просто он знает, из чего этот мир состоит;
И где, под слоем брони, у самых ключиц - ключ.
Свобода есть, терять её не резон,
А за плечами прожитые в миг года,
И проблем неделимых целый вагон.
Я знаю, что есть пустота, требую я опоры,
А лица стекают пламенем за горизонт;
А раньше я верила каждому слову,
Думала, что весь мир хочет меня спасти.
Только он проверят меня на прочность,
Смотрит, сколько осталось в ней сил.
Я нехорошая, я сама испорченность;
Рифмоплётствующая взвесь,
Любой эпитет про шлюх дорогих
И вино, которое наливают в барах.
Только жизнь меня не жалеет,
Пули проходят через грудь на вылет,
И сквозная дыра от ветра свистит.
Бог мой вскрывает вдоль вены,
Мнёт переносицу указательным пальцем.
Когда его деточка теряет последнюю веру,
Начинает кренится и плавиться 
От этого мира и от самой себя;
Когда она такое вот пишет, 
А потом ночами не может уснуть.

Она из небесного холокоста,
Для неё в раю не осталось места.

Разберут на детали.

"Если любовь ремесло - я отточила его до блеска, но куда меня, Господи, занесло".

Здравствуй мой милый, ласковый и родной; такой нежный, как тёплый май. Я хочу писать о тебе одном, я хочу увидеть, как ты расправляешь свои паруса. Знаешь, я хотела с головой в омут ко всем чертям; думала, захлебнёмся вместе, умрём в один день, будет у нас такая "тру стори", такой "хэпи энд". Мне не жалко нас, если утонем - пусть. Главное, чтоб ты не ощущал себя третьесортным товаром, главное, чтоб после битвы отважной ты не был обескровлен и пуст. Я не помню, как влюбилась в тебя. Помню только, когда я держала твою руку; подумала, что будет очень больно её отпустить. Хотя любовь, она снова разорвёт меня на куски и разъест меня чёрной сажей и волос твоих, и ресниц. Я, как солдат, под пулями боевыми; в болоте, ползаю по грязи. Я прямиком через поле минное бегу, но снаряд подбивает тело, перелом ноги. Подскажи мне, Господи, куда путь держать, потому что мало времени. Потому что список книг, которые нужно прочесть, увеличивается.

Каждый день мне становиться хуже эмоционально. Хочется просто заснуть и не просыпаться долгое время, чтобы проблемы мои стали пеплом, чтобы их проглотило бегущее время. Почему у меня, если чувство, то сразу насмерть; почему любить для меня с каждым днём становится всё опасней? Сколько яркого света мои хрусталики умещали, а теперь я жмурюсь, иногда вообще не хочу открывать глаза. Чтобы они, фисташковые, не видели столько несправедливости в этом мире. Знаешь, Господи, я бы могла получить Оскар за слёзы, за то, сколько я вынесла на своих хрупких плечах, сколько я перестрадала. А время взялось калечить, а не лечить; и теперь я не лучше, чем рухнувшая мечеть. Знаешь, если бы меня любили ну хотя бы на треть того, как люблю я! Почему я кромсаю себя, а от других мне остаются ошмётки? Почему судьба меня не кормит пряником, а как сутинёр, бьёт плёткой?

И скоро меня разберут на детали и лоскутки, может, сделают новый автомобиль или платье дизайна модного. Я хорошая, но никогда не считала себя такой. Только то, что снаружи, далеко не то, что хранится внутри. Я полный сосуд, но расплескаться могу в любую секунду. Я превратила бабочек в животе в кровавое месиво, так я проверяю предел риска и прочности. А Бог, что живёт у меня на плече, уже давно опустил и крылья, и руки. Я действительно некоторых мальчиков не выношу. Господи мой, я прошу, чтобы ты дал мне сил дойти до конца. Знаешь, я уже давно не видела своего настоящего лица. И, если ты дашь мне то, что нужно будет беречь, я сберегу; я обязательно сберегу, даже, если сама буду рассыпаться на части. 

"Знаешь, я пишу про бездомных и самоубийц, вышагивающих из окна; хотя сама я упала намного ниже..." Я не спелая вишня, а виноград. А кроме тебя мне нет никого дороже и ближе.

Привкус гнилой вишни.

Знаешь, это лето не будет тёплым. Мне придётся снова ходить в пальто, укрываясь от света. Я буду так же бояться сделать то, что давно мечтала. И моё несказанное "давай" так и останется в тайне, пока я сама о нём здесь не напишу. В августе я буду спать под открытым небом и смотреть на вечные звёзды, которые (мне так будет казаться), растворяются в темноте. Может, я буду скучать по твоим рукам, а, может, я сравняю тебя, как остальных, под грунт. Я как всегда буду книги носить в рюкзаке, перекинутым через плечо. Буду приходить, искать места одинокие и уютные в крепости. Буду проглатывать буквы, словно лучшую в мире пищу, вдыхая лёгкими воздух крепости. Я не злая вовсе, просто не со всеми смеюсь. Мне нужно, чтобы меня поместили где-то в груди под сердцем и там согрели, но не сожгли. И тогда, я, может, сниму пальто и стану его носить в руке, потому что стало в душе теплее. Я хочу, чтоб меня забрали куда-то, лучше бы в мир иной; чтоб я не хотела обратно, чтоб не жалела бы ни о чём. 

Я запомнила в жизни своей аксиому: не становись тем, кто причинил тебе боль. Знаешь, время выжгло меня, как седую рожь. А апрель проверяет меня на прочность, высчитывает мои потери и мой износ. Этот апрель, что шагает по коридорам моим совершенно босой, оставляет ржавчину на броне. И что-то колется в подреберье, как невидимая игла. Знаешь, в моём сердце хранится больше, чем получится написать. А ты глаза закрывай, представляя, что я неживая. Представляй, что лежу тут немая, и взгляд мой застыл. Ты запомнил меня тоскливой, курившей на крыше и писавшей обрывки бессмысленной прозы, чтобы, вернувшись домой, предложения в тексты сложить. Этот май будет с привкусом гнилой вишни, которая будет под солнцем яростным догорать. Ничего не случилась, я всего лишь пишу о том, что мешает мне спать. Я привыкла быть лишней, ненужной; я привыкла всегда прощать. Знаешь, время вяжет петлю, ты же видишь, что я слаба. Ты же видишь, что я скоро на мине твоей подорвусь. Так давай будем просто молчать. Ты же знаешь, что я люблю.

Люблю, чтоб потом было кого ненавидеть. 

Просто забыть.

Сколько порванных дней и ночей
Я пыталась тебя воссоздать из праха;
Только ты поселился во мне
Без малейшей совести, жалости, страха.

Сколько раз я смотрела вниз
И пыталась упасть, будто случайно;
Только не рухнул мой старый карниз
И натянутая струна между башен.

Ты не знаешь, как я кричала,
Как рвалась на куски будто лоскут;
Я без рук твоих одичала,
Без погонов и золотых полосок.

Я не нашла на тебя похожих,
Уходили все без возврата;
Глаза твои я искала в лицах прохожих,
Но не нашла - это моя расплата.

Месяцев пять я сидела дома,
Вдруг ты бы мне позвонил;
Вдруг выдернул бы меня за корень
И заставил счастливо жить. 

Ну, а ты так свободно дышишь,
Словно сердце в коллекцию приобрёл;
А я не пытаюсь быть лишней,
Я лишь хочу просто забыть обо всём.

Вокзалы, аэропорты и мы.

Когда закончатся все слова, когда я не удержу в руках своих хрустальный шар, - нам останется только молчать. Вспоминать то, что было, но покатилось к чертям. Я так устала доказывать всем, что я прочный каркас, только он проржавел, но совсем чуть-чуть; а душа у меня не святая, а пенопласт. Знаешь, ты себе самый лучший друг, но и самый опасный враг. Помнишь, как мы вдыхали воздух со сладким привкусом волшебства, а я падала и падала туда, откуда не возвращаются. Но неужели так поздно, чтобы что-то менять? Мне достаточно банальных драм; сколько уже я любила и ненавидела, сколько бросалась в омут ко всем чертям, а потом беспомощно барахталась на поверхности, сколько раз я сходилась и расставалась, - а теперь хватит! Сколько боёв уже было проиграно, сердце теперь как решето, пронизано пулями золотыми. Я устала, устала всё время размениваться на чувства, продавать себя по кускам. А между нами растёт всё та же пропасть, и имя ей..., я обещала не называть имён. Этот мальчишка в горле засел, как спица, раскалённая до красна. Знаешь, невозможно начать отношения, когда прошлые не закончены, когда сердце ещё горит и сжигает тех, кто имеет смелость дотронуться, ну хотя бы до края. 

Может, мой голос звучит, не так, как раньше; может, я стала нервной и всё больше причиняю боль, только, мальчик мой, ты уж меня прости, я всё равно с тобой. Ты знаешь, как я люблю тебя. Просто так получилось, что внутри что-то сломалось; и в эту весну я должна не жить, а выживать. Да, мне приходится выкуривать пачки сигарет с вишнёвым привкусом, запить это горячим кофе и ночами сидеть и плакать. Знаешь, писатели вечно тронутые на псевдочувствительности. Знаешь, мой дорогой, я ненавижу прощания. Я ненавижу тот момент, когда уже слёзы скрывать нет сил, и хочется тебя крепко-крепко обнять и держать так, и плакать тебе в плечо. Знаешь, я больная, измученная старуха, но умею любить, как никто другой. Если это же ремесло, то я отточила его до блеска, прозрачного блеска горных снегов. Только всегда нужно помнить, что я держусь не на крепком канате, а на леске, натянутой между башен; если сорвусь вниз, то погибну. Я бы и с радостью прыгнула, только есть то, что меня остановит. Что же меня остановит? Только запах твоих духов, только ты. 

Я ненавижу вокзалы и аэропорты, там где вечно теряется взгляд между людей. Знаешь, я совсем забыла, что значит быть смелой; мне что-то мешает тебя обнять. Вот бы, просто взять и вычесть время, что пролегло сплошными между нашими городами, сердцами. Вот бы, перешагнуть эту пропасть молвы и молчания, и сказать что-то нежное, очень важное. Я не привыкла с тобой прощаться, дни без тебя тянутся вечно, а потом два несчастных часа на встречу, и молчок. Снова я позвоню тебе, а перед этим будет слышен, раздирающий душу, гудок. Заешь, самым любим тяжелее всего сказать самое ценное, хоть они этого и заслуживают. Держись, не смотря на снующий ад, я всегда с тобой, до конца любого барометра. Держись и никогда не возвращайся назад. Я люблю тебя и ненавижу прощанья; только километры, они вновь тебя отобрали.

А я то думала, что будет небо, звёзды и профитроли;
но оказались слёзы, и грим, растекающийся от боли. 

Точка невозврата.

Какая нахер теперь любовь, после того, что сделали со мной эти мальчики? После того, как сердце моё избитое превратили в тонкое решето, будто мастером вырезанное. Это точка нашего невозврата, когда ты пишешь, что между нами растёт громадная пропасть. Разве это действительно так? Я же сказала тебе в субботу, кажется, четвёртого числа эти грёбанные три слова, а тебе ещё мало, скажи? А сейчас я почти не сплю, потому что ложусь где-то в три, а просыпаюсь в 4:30, как механизм заведённый. Я сегодня проснулась так, потому что бешено сердце стучало, билось о рёбра, старалось спасти себя от мучений. И всё время мне пахнет осенью и корицей, запеченными яблоками и жёлтыми кленовыми листьями. Знаешь, я любила их собирать и ставить таким букетиком у окна, чтобы потом приятно писалось, читалось, пилось кофе и, вообще, жилось. А теперь это не помогает. Я проснулась, когда на небе светились звёзды, а ещё кусочек горбатой луны; и тогда я хотела лишь закричать и коснуться твоей родной спины.

Я проснулась в 4:30, и глаза мои не моргали, они смотрели прямо на яркий свет, чтобы жмуриться и как-будто смеяться. Разве мало выпало на долю мою испытаний, Господи, ну скажи?! Расскажи им, почему я ещё живу, почему я ещё стою и до сих пор не сломалась. Расскажи им всем, как я резала вены погнутым крестом, как я в пропасть кидалась, убегала из дома, а потом из крайности в крайность. Я открылась тебе, хоть сама того и боялась. Ты повстречал меня, когда я уже была прожжена, и казалось, что жизнь прожила, и знаю, куда смотреть, по каким минутам моргать. Но ты меня вдоль и поперёк изучил, заставил ещё страдать, захотел меня измотать, видно, легко я со всем справлялась. Только сердце моё - метал, но плавится на твоих нежных руках. Расскажи мне всё, что ты не успел сказать. Ты хотел сердце моя залатать, а нанёс четыреста ножевых. 

"Сколько было жутких стихийный бедствий, вот таких ехидных и молодых; ну а этот, ясно, щелбан небесный, просто Божий удар поддых".

Не моя в этот раз весна.

Вот ещё одна грёбанная весна, хотя в каждый такой период мои силы сходят на нет, а сейчас я живу. Я пишу, наверное, ежедневно о бриллиантах моих в подреберье, вынутых из руды. О тех мальчишках, что сердце моё превратили в рваное решето, а теперь некому залатать. А в прошлом остаются только числа, которые ни вычесть, ни удалить, ни отнять. Время падает на пол, становится ближе, чем выстрел; и года проникают под кожу, растворяются где-то в венах. А на плитках могильных стираются даты, портреты, гнуться к земле кресты, ведь они не вечны. Раз в году мы молимся за ушедших и зажигаем свечку, иногда приезжаем на кладбище и кладём яркие цветы на серый камень, заросший мхом, а рядом растёт полынья. Я люблю сидеть под тенью клёнов, такой свежей, как запах ветра. Время идёт, изменяется мода на жизнь, притупляется память, и привычный эффект от людей - боль между рёбер и рвота.  И чем дальше идём, глотая слова, доказывая, что теплее нам, что важнее, - мы обесцвечиваем все чувства, мы теряем вечные письма, и теперь мы никто, мы святые убийцы, избежавшие наказаний.

Всё, о чём хотелось когда-то писать поросло бытьём, мхом и какой-то сорной дикой травой. Хочешь, оставь цвести, хочешь - рви непременно и с корнем. Все дни как один, и я укрываюсь больничным постельным бельём, и меняю палаты, и количество коек больничных. Я давно не курила, да и пачек теперь не храню, а от лета остался лишь коробок спичечный, где все мои мечты сложены ровно, как будто бы навсегда упакованы. И теперь они не хотят сбываться, а жаждут лишь одного покоя, такого, как на кладбище у старого клёна. А время правит пути, заставляет сходить с креста; знаешь, жизнь моя змея за пазухой у Христа. Там где раньше была печёнка, теперь болит, будто-то кто-то чужой туда заселился и пытается прорасти наружу. Ты можешь идти вперёд, если уверен, что дойдёшь до конца, не хватаясь за липкие стены руками. Я, как волчат, сохраняю мальчиков всех внутри и учу их жить, и сражаться, и чувствовать связующее родство, которое на крови. Я пишу, и строчки стекают на край листа, я почти задыхаюсь с лампой под одеялом, но хочу сказать, как меня прижала к стене эта весна, как она рассчиталась в полной мере того, что нужно платить шлюхе.

Я время пытаюсь научить ходить по струне, пришпилить как смелого ездока. Только пока я разбиваюсь в молчании, а оно как опытный вор прямо из рук моих выхватывает лучшие прожитые года и наносит на них пентаграмму, забирая с собой в путь. И пока я тут пытаюсь бороться не с вами, сама с собой, время ищет с какой стороны будет легче и болезненней меня проткнуть. А в моём тихом омуте черти водятся, знаешь, они в покер режутся до утра, а потом запивают свои проигрыши-победы хвалёным виски, да так, что на утро болят виски. Они бродят по улицам разбитых фонарей, такие вот, все раскрашенные, на шпилечках; я же баба, а бабам так свойственно писать о любви и меланхолии, а иногда жаловаться на стервозный характер. Только люди, которые терпеть не могут весну, лечат шрамы свои на душе в это время года.

Я хотела написать о чём-то конкретном, а получилось как всегда ни о чём. Так вот, повесть моя о том, что я не хочу проживать свои дни так, как это сейчас получается. Я хочу быть писателем, сценаристом и режиссёром. Я хочу работать в своё удовольствие, я хочу творить. А ещё я хочу научиться играть на гитаре, чтобы сладкими вечерами под звёздным небом петь кому-то, играя или читать стихи. Я хочу научиться играть на скрипе, чтобы играть такую грусть, от которой сердце будет  замирать или бешено стучаться, я хочу научиться музыкой чувствовать любовь. Я хочу быть художником, рисовать акварелью пейзажи, чтобы можно было их часами разглядывать и представлять те чарующие места. Я хочу стать журналистом и писать в жёлтые газетёнки, под неузнаваемым псевдонимом статейки, которое только и будут читать старики. Я хочу стать писателем-фантастом, или, всё же я буду писать романы, от которых сразу плачется или долго хохочется. Я хочу писать так ярко, и о том, что никогда не забывается.

Я хочу путешествовать автостопом, а обратно лететь в бизнес-классе с кучей магнитиков в рюкзаке. Я хочу ночевать в гостинице, чтоб прямо у самого края, чтобы можно было ночью выйти на пляж и слушать шум моря, чтобы можно было на языке ощущать солёный привкус счастья. Я хочу лечь на холодный морской песок и, не думая ни о чём совершенно, смотреть на звёзды, такие вечные и далёкие, такие красивые и непостижимые. Я хочу имя твоё начертить на песках Сахары, я хочу из очарования гавайских курортов входить прямо в неприветливую сухость Афганистана и чувствовать, как ветер колючий царапает щёки. Я хочу гулять в сосновом лесу, где живёт спокойствие и благодать; где у меня есть всё, и ничего нельзя отнять. Я хочу читать интересные длинные книги и слушать свою любимую музыку. Я хочу уснуть на Питерской крыше, укутавшись в тёплый плед и проснуться уже в каюте на корабле. Я хочу на качелях кататься в своём любимом дворе и смотреть не ветви огромных берёз, окружающих раньше моё беззаботное детство. Я хочу жить так, как хочу только я. Я хочу перевернуть мир.

Я хочу дождаться, пока все уйдут, и провести ночь в соборе Парижской Богоматери. Я хочу говорить с тобой, говорить, не умолкая ни на малейший миг. А потом я хочу с тобой помолчать, как будто мы нашли то, что искали всю жизнь, как будто мы держимся за руки и стоим у обрыва, а рядом умирает моя любовь. Я хочу попытаться и сделать ну хотя бы первый шаг, осталось только решиться и пристегнуть ремни. Время долго не будет ждать, поэтому я шагаю, пусть даже и в неизвестность. Я хочу, чтобы небо подарило мне настоящие белые крылья, я хочу научиться летать, и лететь, совсем не замечая границ. Я хочу любить, отдавать себя и стихи по ночам об этом писать, потому что иначе, я знаю себя, иначе я не смогу. Послушайте, я хочу жить, просто жить! Я хочу оставить  в сердцах людей хоть какую-то память, я знаю, что скоро я стану прахом и превращусь в туман, но я хочу, чтобы потом, обо мне говорили. Я хочу, чтобы и обо мне написали, о той, что памятник воздвигла я себе нерукотворный, к нему не зарастёт народная тропа.

Я пишу это и думаю, сколько их ещё сидит у меня в подреберье, этих мальчишек, призванных убивать. И о каждом я пишу декларацию, и всегда кончается тем, что мне очень жаль. А внутри уже целая резервация этих мальчиков без души, мне бы от них убежать, но нельзя. Эта неделя и даже месяц выжал меня, как лимон. И теперь нет сил, чтобы просто подняться с кровати и заморгать, щурясь от яркого света. Сколько ещё испытаний скрывается за следующей дверью? Только это ещё не тупик, это новый круг, уровень, раунд, левел. А ты, каркас проржавленный обновив, учись летать, если синичку выдернули из рук. Знаешь, Бог не садист, он проверяет тебя вот так, мнёт переносицу указательным пальцем, а потом молчит. И ты думаешь, что ты слаб; кажется, что бессмысленный клоп, только всё ещё впереди и крылья твои и километры дорог. И, на самом-то деле, ты глуп и ленив, но кто-то тебя ещё ждёт. Эта долбаная неделя накрыла, ошпарила кипятком да и схлынула тяжело, словно груз на моих плечах. Скора Пасха, а не простила и не прощена.  

А глаза у меня фисташковые, а в душе крематории и концлагеря;

И сегодня я маленький робот-плакальщик, не моя в этот раз весна.

Жидкая субстанция.

У нас, у всех, есть паруса, а мы отчаянно вцепились в якорь. 

Я всю жизнь ощущаю себя третьесортным товаром, ни к чему не пригодной, не нужной, бессмысленной вещью. Так, как будто я вся нарядная буду лежать на прилавке, но никто не захочет брать, словно я неисправная или бракованная часть из всех товаров. Как будто я на вид безобразная, лежу в морщинистой сетке и неприятно пахну. Я пишу осторожно так, как-будто мне запрещают писать, как будто я стану немой, буду всегда молчать. И даже, если небо - мои крылья я не смогу летать, потому что всё за меня решили. Я всегда буду так молчать, будто я ничего не вижу, не слышу, не знаю. Мне нельзя закричать так, чтоб у остальных полопались перепонки, они всё равно ничего не услышат. Мне запрещают любить то, что свято; то, что светом своим разрывает тьму. Почему, скажите мне? По-че-му? 

Если бы ты мне не встретился, я бы сама никогда не узнала тебя в толпе. Я бы так никогда и не узнала, что значит, быть для кого-то лучшей; что значит, быть единственной и родной. Я бы никогда не узнала бы, что значит такой покой, когда не страшны ни бури, ни океаны. Мне никто никогда не писал стихи, не читал, а ты чудесен. Я никому не пела песен, а тебе смогла. Если тебя не было бы рядом, я бы стояла на полке ненужной игрушкой совсем без сил. Без тебя я ничто; а, если вкратце, всё, что мне остаётся, так это просто сдаться. 

А теперь мы будем мистером - "делаю всё, как надо" и миссис - "я пытаюсь беречь, что свято". Миссис, которая курит часто, когда бывает так тошно и гадко. Теперь разделим всё пополам и будем пробовать танцевать на горячих углях. Ты будешь лучшим из тех, кто рядом; ты будешь океаном в моих глазах. Я научу проходить тебя через двери, что на века закрыты; я научу тебя просто верить. А когда ты обнимаешь меня за плечи, я буду таять, как воск; буду без вина становиться пьяной. И когда ты целуешь меня, мне непременно хочется рассмеяться от того, что наполняет сердце и душу, во что я раньше так не хотела верить. Знаешь я таю, как снег на твоих ладонях, и сосуды мои кровеносные наполняются сумасшедшей нежностью. Раньше каждый мальчишка выбирал меня по кусочку и, пережёвывая, глотал; забирал все осколки тепла, чтоб я потом не смогла убежать никуда. Но ты собираешь меня воедино.

Помни, чем больше ты любишь, тем легче тебя убить. Так ты себя раздариваешь по частям, но обязательно будет тот, кто сможет склеить эти трещины и осколки. Обязательно будет тот, кто рваным ветром пробирает до самой сути; тот, кто заполнит пустое место слева под рёбрами. Тот, с кем ты не будешь считать часов и суток, с кем целая вечность покажется лишь мгновением. Тот, с кем почувствуешь текстуру внутреннего надрыва, субстанцию, что переполняет плоть и вырывается за края. Тот, с кем на грани нервного срыва, ты размерено начинаешь дышать, набирая побольше воздуха в лёгкие; перестаёшь быть чужой и лишней, и неуместной, а становишься самой-самой и говоришь: "Я люблю..."

Написать любовь на её руках.

Я с детства дружен лишь с ней одной, и она мне мать и жена, и дочь. Она под вечер садится мне на плечо или утром будит, часов так в пять, начинает шептать на ухо, то ли песню слагает, то ли очередные стихи; и зрачок её неподвижен, и льётся сладостный отголосок. Вот она вздыхает, когда тяжело молчать, и смотрит таким вопрошающим взглядом, мол, дай мне знать, ты жив ещё или сердце уже на клочки разорвалось; любишь её или уже в душе ничего не осталось? А я ложусь на кровать, как на траву, начинаю просто молчать, а глаза мои наполняются звёздами. Если я начну говорить с ней, то почувствую себя каким-то иным, который совершенно не способен осень отличать от весны, кто не умеет рубить с плеча, - тогда нужно молчать. Я буду молчать с ней о вишни, что растёт у меня за окном и распускается где-то в апреле. Я буду молчать, только она начинает искриться от этой вот тишины, и тогда слово ударное ложится в немой диалог. Если отвечу ей - я погиб. 

Я хочу говорить с ней тем, что даёт нам жизнь: строками, что рифмуются ежеминутно, событиями, людьми, домами; улицей, что шумит, словно летний дождь, ложными адресами, городом; и небом,раскинувшимся над ним. Я бы мог закричать о том, сколько всего происходит вокруг, чтобы слепящее солнце само никогда не коснулось её глаз и трепетных рук. Позвольте мне любить каждой клеткой ту, что за меня пережила горькое небо Аустерлица, что спасла меня, как заботливая мать-волчица. Которая, как святая, вышла на поле, и поле ей по колено, и пули ей, как осиное жало. Она с детства не ведала, что значит жалость, а сейчас сидит у моих колен, нежно целует в плечо и раны врачует, как лучший в мире хирург; я же не могу шолохнуться, я закован в смертельный плен. 

Я помолчу с ней о том, как сидят у домов своих старики, что смуглы от прошедших лет, и морщинисты их крепкие руки; о том, как зёрнами на столе рассыпается сладкий гранат, о том, какой солнечный луч оставляет след на её румяной щеке, о том, как вишнёвое дерево цвет забирает в плен; о том, что можно спросить у стен. Ты сидишь, как всегда, закованная в слова, в этот поток информации, а остальное всё в этот миг теряет свою значимость, важность и повод, что может заставить открыть глаза. Знаешь, молчание - это жизнь, у меня есть на неё права. В этот миг я богатый самый, но могу стать бедняком, если ты от меня уйдёшь; и тогда потеряют смысл все написанные выше слова.

Только с ней мне может присниться лето и разбудить запахом муската. Она моя единственная слабость, что каждый раз подсыпает песок под мои скользящие стопы; тогда я могу только разрываться от боли, а падать никак. Я ненавижу вокзалы, а с ней я привык там ходить и мечтать, забывая о смелости, нежности, непорочности. С ней я могу быть один, с ней я всегда вдвоём. Я бы, не задумываясь ни на миг, продал бы душу, разменял бы до единого обесцененного гроша, только, чтобы она улыбалась; только, чтобы она жила. Я смог убить лучшего друга, если б только она приняла бы его за врага. А мне нужно немного пороха, чтобы сгореть до конца, чтобы прочесть все нужные книги; чтобы я покраснел и почувствовал собственную вину, что достигает предел барометра; быстрее, чем ртуть, поднимающуюся по градуснику. Знаешь, я весть в отца, а ты совсем не испорчена. Моя дикая муза, слоняющаяся по ночным барам и дискотекам, что приходит по вечерам или утром, часов так в пять. Я люблю тебя, ты мне снова снилась, когда я выключил свет.

Написать любовь на её руках - единственное, что я смогу; единственное, что мне осталось. Любить так, как её, мне никогда ещё не удавалось...

Я ненавижу.

Я ненавижу никаких диверсий,
Паруса когда ломают кораблю.
Я не люблю арены и манежи,
Где миллион меняют по рублю.

Я ненавижу, когда мне стреляют в спину,
Уж лучше кинуть в пропасть со скалы;
Воздушные потоки чтобы подхватили
И унесли в страну чудес киты.

Я ненавижу если врут в глаза,
В глаза, где боль переливается за край;
И шкура трескается, если о рога.
Не лги мне, мой мальчишка Кай.

Я ненавижу никаких сочувствий;
Зависимость от жалости - порок.
И тяжело, когда в душе бывает пусто,
Когда твой друг свиреп и строг. 

Крылья.

Как ветер выл, безумные ломая крылья,
Из палуб выкорчёвывая мачты;
Когда мечты быстрее становились былью,
А сердце всё чернело, хоть нельзя его испачкать.

И это признак легендарного корвета - 
Нельзя придать несломленные волей крылья.
Под напором глаз моя любовь раздета,
Но ещё живёт, пока есть крохотные силы.

Ветер рвал, натягивая кожу парусов,
Как мальчишки вспарывают девственное сердце;
И с диким скрипом начал двигаться засов,
Всё больше открывая запертую дверцу.

Как зверь, нашедший равного врага,
Я, кажется, о стены билась и кричала;
Трещала шкура, если о железные рога,
И сердце, вырываясь из груди, стучало.

Как ржавая петля теперь болтаюсь,
И мне нельзя упасть - я пропаду.
Теперь от одного к другому я скитаюсь,
Но обещаю: больше не влюблюсь!

Черта.

Мальчик мой улыбается, говорит:

"Дальше тебе нельзя - вот черта, 

Там за нею такая буря,

А я белыми нитками сшит.

И стихов твоих всё равно не буду читать,

Но ты обо мне пиши. 

Ты обо мне пиши, когда ветер

Порвёт обессиленное крыло.

Может, я тебя никогда не встречу,

Но сегодня ты приходи,

Приходи просто выпить кофе.

А любовь разъест тебя чёрной сажей,

Ты закричишь у моих подошв,

И падёшь, будто бы на голкофе.

Бог не шутит такими, как я,

Он стреляет пулями прямо в сердце,

А потом не знаешь, куда бежать,

Нужен ли я вообще, если нет,

То куда же деться?"

Главное, деточка, не спиши раздеться;

Мальчик твой - плешь на броне,

Дырка в мосту, ржавый кран,

Твой беспощадный ангел

И самый жуткий тиран.

Ты, как кит, лежишь на его плече

И роняешь слёзы ему на грудь,

Ты сама выбрала этот путь, 

Хоть и еле стоишь на своих двух;

Иди вперёд, пока есть силы и дух;

Пиши ему, пока он от этого не протух.

Нужно было поостеречься,

Нужно знать своего врага, 

Чтобы предвидеть последний бой.

Деточка, он играл тобой,

Просто решил развлечься.

Ты не покер, не карточная игра,

Ты пешка в этой жестокой войне,

Уже исцарапана шахматная доска.

Он твой предел напряжения,

Твоя ватерлиния и чета,

Пуля, что проносится у виска.

Он проверяет тебя на прочность,

А ты убей его хладнокровно,

Только, прошу, не срывайся в пропасть.

Ты его вертолётная лопасть,

Ты его вечная гордость.

Он же твой вечный страх

И необходимая слабость,

Твой самый серьёзный драг,

Когда уже ничего не осталось.