Калі.

Калі табе балюча стане,
Ты рукі да каханай працяні,
Адчуй, як сэрца замірае,
І дыханне гучнае ў цішыні.

Калі нахлынуць здрады хвалі,
Заплюшчы вочы і ўбачыш снег;
А на душы спакойна стане,
Яна твой самы патаемны грэх.

Калі націсне боль сардэчны,
Ты прыгадай вось гэтыя радкі;
І не было яшчэ сустрэчы,
Каб не пацалаваў яе рукі.

Калі трывожныя ўспаміны,
Як хвалі мора паласнуць;
Ты напішы да ей, да мілай,
Тады будзе лягчэй заснуць.

Усталый свет.

Когда усталый свет померкнет слишком рано,
Когда червями съеденные яблоки падут;
Я разорвусь от боли в сердце рваной,
И вороны взлетят, очерчивая круг.

Когда, как кровь, багровой станет вешняя заря,
И реки подо льдом в спокойствии застынут, - 
В стихах увековечится мой опыт и года,
В стихах за истину, что революцию поднимут. 

Когда листвой желтеющей засыпет путь,
Сомкнуться губы, как надгробные плиты;
И перестанет содрогаться ритмом грудь, - 
Я уйду, сжигая следом все мосты...

Стихи мои.

Летят они в пыли, разбросанные далью,
Их режет яркий блеск синеющей волны;
Летят сквозь тьму, скрывая собственные тайны,
Стрелой сквозь неделимую судьбу.

Молчат, как встарь, скрывая омут света,
Томятся в безнадёжной неге и любви.
Стихи мои - пророки нового завета, 
Как запертые в церковь старики.

Они, как памятник нерукотворный,
Мне освещают путь сиянием зари.
Стихи мои, как смысл жизни спорный,
Грядущему кричат: "Лети!"

И я, как ветер, мчусь к звезде усталой,
Сгорая, но прокладывая Млечный путь.
Как яблоки гниют, я стану старой,
А ты взметнись до солнца и найди мой луч. 

Имя твоё - нельзя.

Это дикость, когда даже в пустоту хочется кричать, чтобы выкричать всё то, о чём в последний год я так безустанно писала. Чтобы выбросить это из себя и забыть. Лучше гораздо было бы, если кто-нибудь нашёлся такой добрый, набрался бы смелости, да вычерпнул это из меня, как воду свежую из ручья набирают ладони светлые странника.

Назовёт имя твоё громко щёлкающий в висок курок. Всего четыре буквы, но сколько боли приносит это слово, сколько написано о нём строк. Я отчаянно закричу: "Довольно, стоп!" И тут я пойму, что срок страданий по тебе уже давно истёк. Во мне исток взяло тёмное начало. Имя твоё, как мячик, пойманный на лету. Нежный шёпот, когда я молчала; лёд в твоих губах, что обжигает тело. Я чистое, новое, непорочное и неизбежное. А в тебе, говорят, демоны во плоти. Сколько от тебя не беги, ты всё равно найдёшь. Имя твоё на моих устах всхлипнет да и зазвучит, как немецкая скрипка. Имя твоё не сказать, - нельзя! Оно свято. И глагол - показатель времени, не уместен. Мы сами по себе играем, но всё ещё вместе.

Раньше хотелось тебя рисовать, о тебе писать - пытаться увековечить. Я думала, что ты вечен, а ты оказался обычен. Хочется рассказать о том, что творится там, у меня внутри. Я переступаю себя каждый раз, когда начинаю гнаться в след и кричать: " Не уходи, никогда!" Как ощетинивается в оковах пленный, как голодают страны "третьего мира", бесчисленные народы, как создаются спутники и вакцины от сифилиса, лихорадки, чумы - мне всё равно. Нет, жизнь моя не потеряла ценность, обесценился только ты. Ты - колкое, резкое, как ядовитый газ. Я не изменила себе, я изменила себя, и теперь нет пути обратно. Я начала это с человека в зеркале, который стоял напротив. Мне всё равно, и все равны. 

Пока ты из щенка рос в молодого волка, во мне что-то рвалось и билось. Я боролась, и собирала вновь разбитое сердце по кускам, по мельчайшим в мире осколкам. Мои чувства, как гниющие яблоки, падали с веток вниз. Я улыбалась и делала вид, что живу. Я умирала внутри. Падал на пол, съехавший поперёк, карниз.  Ты меня не любил. И даже все стихи мои, записки и телефонные разговоры ты удалил, чтобы хоть так меня выкинуть из своей жизни. Только я не вирус, меня уничтожить нельзя. Я помню, как ты посмотрел мне в глаза и не мог выронить пару фраз. Было похоже на то, что месяцы, которые мы провели вместе, для тебя были вовсе и не важны. Как будто этого никогда и не было. 

Мой любимый, ласковый и родной, как тёплый цветущий май, я о тебе почти никогда не пишу. И в стихах моих только он. Ты прости меня. Проблема девушек в том, что они любят тех, кто им причиняет боль. Проблема парней - они причиняют боль тем, кого любят. Ви - ты роднее "бывшего". Мне нравится быть с тобой, "нравится, что можно быть смешной, распущенной - и не играть словами". Мне нравится, что можно быть собой. Все даты стёрты. Мы на расчерченной бумаге, мы вырванные листы из одной книги и унесённые ветром вдаль.

Ви, теперь я твоя. Ты счастлив, ты рад? Ну чего ты стоишь, если я дороже любых похвал и наград? Разбивай меня, разрывай, прикасайся огнём, оставляя на память ожоги - следы на коже, заставляй меня всхлипывать и кричать. Приходи ко мне тёмной ночью, застревай в гортани, не давай дышать, бей глубоко под ребро. К замкам моим подбирай ключи, становись для меня важнее всех женщин и всех мужчин. Поселись прямо в сердце, там свободное место; чтобы я не смогла, не сумела найти причин тебя оттуда выжить и стать незабываемым прошлым. Чтобы я не смогла стать всего лишь словами, недосказанными вчера, чтобы я не смогла вытечь ядом на монитор, горьким абсентом в несчастную прозу, робким лучом, проникающим из-за штор...

Вот оно, моё грёбанное счастье.

Нібыта чыстае сумленне.

Нібыта чыстае сумленне, 
З'явілася переда мною ты.
І ў час радзілася здіўленне
Думак, што ляцяць да высаты.

Я неўзабаве успомніў, што існуе Бог,
Адчуў, як пахне першы снег.
Ты лекар ад усіх хвароб
І самы патаемны грэх...

Адчуў, як сонейка ласкае мураву,
Заплюшчыў хутка вочы.
Як кветка пахне у саду,
Дня надыход і наступленне ночы - 
Тое для меня і ты.

Кто нас сделал такими?

Скажи, кто нас сделал такими:
Железными, не из стали.
Мы забыли, кем раньше были,
И не знаем теперь, кем стали.

Эту историю не о нас писали,
И ничто не заменит потери.
Пока мы тут гнили - там воевали.
Там сражались за новый берег.

Там с колен поднимались
И с новою силою в бой бежали.
Только боль не заменит ни вечная память,
Ни солдатам из бетона скрижали.

"И генералы враждовавших армий
Двух государств, которых больше нет"
Признали:нет победы среди равных.
И нас самих теперь уж нет.

Высокий порог боли.

Расскажи мне о самых кошмарных снах; расскажи о тех мыслях, где нет меня, где живёт сплошное отчаяние. Чтобы я разрывалась потом вдоль рёбер, набирала, спеша, телефонный номер - я знаю его наизусть, и звонила, тишину нарушая прерывистыми гудками. Опиши мне подробно тупую боль, что дробит тебя пулемётным речитативом; пусть насквозь пробирает меня, как будто током, пусть мне придётся стряхивать с пальцев усталость и злость, пусть окатит меня ледяным потоком. Не хочу я чувствовать больше покой, я хочу не жить, а проживать тобой эти грядущие дни. Я хочу чувствовать то, что ощущаешь ты. Только не нужно всё вспоминать, не пытайся напомнить о прошлом. Знаешь, то, что уже катилось в пропасть не воссоздать, лишь простить и оставить на полке в сердце хранить, и терпеть, как будет оно превращать душу в месиво, измельчать на куски, как вертолётная лопасть. Лучше вообще запереть в самом дальнем углу. Воссоздать ушедшее невозможно, так зачем же ломать себя кучей фраз? Если ты идёшь дальше, то я обязательно остаюсь сейчас. 

Давай вместе мы проведём наше последнее утро. Помнишь, как летом, я вскакивала ровно по времени, в шесть, будила тебя, выпив горячий кофе, мы расходились: ты домой, а я на учёбу. Давай вместе встретим наш последний закат - яркое догорающее солнце. Мы просидим от заката до самых звёзд и начнём мечтать о прошлом. Не изменить. Давай проведём наш последний снег. Снег, который ложится на землю утром, на деревьях виднеется иней, только уже к двенадцати это всё тает, и мне кажется, будто май. Давай я тебе почитаю, мы вспоним, что я тебе писала. Посидим возле касс на пустом вокзале, помолчим, горьким словом теперь разбавляя эту пьянящую тишину. Будем видеть, как полусонные люди и все с чемоданами ждут поездов и прощаются с близкими, уронив слезу. "Тебе нужно ехать!"- скажу я, что прозвучит очень громко, резко, отрывисто, и на нас оглянуться люди. Ты посмотришь на меня таким взглядом, как прежде, глазами влюблёнными и прикоснёшься к моей щеке. Я заплачу, как в августе, грусть завладеет телом. Оставь мне свой поцелуй на прощание, и не думай, что через три минуты ты сядешь в поезд; не думай, что скоро снова форма, казарма, в шесть ноль-ноль ежедневный подъём. Поцелуй меня одновременно страстно и нежно, чтоб захватывало дыхание; и тепло моё сохрани, как невидимый оберег.

Ты заходишь в поезд, мы друг друга провожаем заплакаными глазами, тут стремительно закрываются железный двери, поезд торнулся - вот оно расставание. Вот эта боль в груди, что не выгнать, не излечить. Я пытаюсь идти назад, только ты врываешься ветром, ты входишь отточенной сталью в бок. Я же в неясном предчувствии, что со мной, держусь за живот, сжимаюсь в тугой клубок. Я не помню теперь слова, вместо них только паузы и многоточия. Да и зачем мне теперь слова, если не с кем поговорить, если нет тебя? Я теперь беспомощна, как щенок; и нема, отступаю в глядящую пропасть, потом лечу в пустоту. Мой жестокий Бог, веселясь, убирает непрочную лестницу из-под ног и ехидно, тихонечко так хохочет. Мой мир рушится на глазах, он и так кажется совсем маленьким, простым догоревшим мирком, что сам по себе весьма непрочен. Знаешь, от тебя внутри поднимается дикий шторм, и ко дну идут все новые ли, старые ли корабли; капитаны поставили крест на вере, допивают последний ром, проклиная своих святых. Волны рвут океан, кромсают; и киты выбрасываются на берег, застывая безмолвными глыбами на камнях.

Вот такая я, несуразная. Распадаюсь на клетки, похоже теперь меня нужно склеивать, как манекен, канцелярским скотчем или просто покрепче держать, обняв, чтобы я совсем не рассыпалась на кусочки. Лучше запястья мои гвоздями к доскам прибить, как Христа когда-то казнили, и осколки мои от меня соскоблить, отодрать и развеять синеющем пеплом, чтобы кто-то вдохнул и получил бронхит или астму. Знаешь, всё было бы проще, если мы бы совсем не знали друг друга. А теперь мне остаётся лишь неразборчиво ставить точки, допивать остывающий кофе, согреваться в чужих руках. Я привыкла писать о тебе прозу, реже стихи, добавляя тебя чуть ли не в кажую строчку. Пачкать руки золой и тушить все свечи; а свеча горела, чтоб на память оставить хотя бы искру, чтоб отдать бескрайнее море тепла. Чтобы кто-то после смог бы дожить до утра.

И теперь в новостях лишь покажут обломки чувств, что горели таким костром, что душили любовь тупой, раздирающей болью. Ты был демоном во плоти, меня называли - смесь молока и крови. Ты оставишь мне на прощание последний свой поцелуй, три жёлтые розы, и я узнаю, что значит высокий порог боли. Мы любили друг друга, но мы изменяли - мы кормили наших волков пищей, что стащили из-за стола, да спрятали в порванных и измятых карманах, мы порождали наши пороки. Но тогда мы были ещё детьми и не знали, что каждый раз, переступая порог, мы всё больше отходим от истины, всё дальше становимся друг от друга и отрекаемся от самих себя. Если всех поравнять по грехам и составить списки, затем конструкции, поставить в ширенги, ряды, как ставят твоих ребят, мы окажемся приблизительно где-то там, рядом. Вот ты теперь понимаешь, что мы слишком рядом стоим и очень много друг для друга стоим.

"Уже не рядом, но ещё дышим; стучит сердце, но ты его не слышишь.
Слезам твоим бежать не нужно, а после любви не может быть дружбы..."

Чувства как лабиринт.

Сильней не тот, кто бьёт, а тот, кто выдержит удар - это мой принцип. Ты бьёшь меня в грудину, под рёбра, автоматной очередью дробишь и так больное сердце. Я терплю и борюсь сама с собой. Одна часть моей души тебя ненавидит и чем дальше, тем хуже, тем пуще прежнего. Другая же продолжает жить прошлым, теми счастливыми днями; она продолжает тебя всё так же безумно любить. И пусть треснут все зеркала, но я... я не оставлю тебя. Я работаю на износ и моя цель - выжить, не стереть шестерёнки, не вылить заранее все чернила на скомканную бумагу. И цель даже не просто выжить, самое главное - добраться до края. Только я кутаюсь в своих чувствах и смотрю на звёзды, но ты меня провожаешь равнодушным взглядом. Эти чувства похожи на лабиринт, только выхода нет, лишь одни тупики. Жёсткий диск забит, и скоро взорвутся схемы. Скоро Титаник, который мы называем нашим, врежется в скалы измен и пойдёт ко дну.

Ты снова уходишь, и приходится что-то героическое стряхивать с железных перил, смахивать пепел с обугленных крыльев. Если я, если мы перестанем кричать - потеряем истину, веру. Потеряем самих себя. Это крайняя точка отсчёта. А февраль - липкое чёрное дно ведьминого котла. Не молчи, говори, что у тебя есть кто-то. Ври, что ты не одна. Выскоблить бы его, сжечь бы внутри дотла. Ты вдыхаешь морозный воздух, лёгкие впускают его в себя, и ты дышишь, а за спиной плывут облака. Тяжело встречать "бывших", улыбаться, как прежде, и скучать, провожая, смотреть им в след, оставляя на память искорку не погасающего огня. Тяжело говорить о том,что раньше являлось главным. Начинать, а потом встряхивать рукава, замолкая, будто запнулся, да и забыл, что начал. Невыносимо спрашивать: "Ты её любишь, да? А меня, меня уже разлюбил?" Спрашивать, но бояться услышать ответ.

Если бы я на сердце нацепила непробиваемый панцирь, крепкую нержавеющую броню, то ты бы её расколол легко, просо дотронувшись пальцем. Мне иногда хочется тебя обнять, спину твою сжимать, чтобы внутри взрывались салюты, чтобы мурашки по телу, колкое электричество и дрожь, нелепая дрожь в коленях. Хочется окунуться в тебя и ни о чём не думать. Хочется, чтоб трясло, будто температура поднимается до тридцати девяти, хочется растворится в запахе твоего парфюма, расколоться на части, распасться на органические вещества и минералы. Помнишь, как я умирала, когда ты меня отпускал, и не могла идти. Не могла сдвинуться с места и сделать хотя бы шаг. Тяжело прощаться. Я обнимаю тебя в последний раз, мы понимаем это. Как жаль, что я не увижу серо-зелёных глаз, не прикоснусь щекой своей к грубоватой щетине, не поцелую в лоб. Голова гудит, как чугун, раскалённый в печи до красна. Мы расстанемся, ты скоро забудешь меня, и больше мы никогда не скажем: "это наша весна".

Я не кричу, нет, я совсем устала, выдохлась, как семилетний портвейн, что был начат в начале выдержки. Отравленный ветер всё развивает русые пряди волос, и мне больно дышать, вдыхая убитое счастье. Знаешь, в работу пущен сердца остывший мотор, и гудит оно так, что слышно, что вырывается из груди, частоту увеличивая. Механизмы запущены в действие. Ты ушёл, но ещё пытаешься бой вести на два фронта. Что теперь остаётся мне? Запивать тебя креплёным, красить волосы в пепельный, чтоб себя состарить, чтоб хоть как обмануть года. Мне осталось ходить по канатам, когда ты будешь резать все провода, чтоб найти тот самый, по которому я иду. Чтоб наконец-то глупая рухнула камнем вниз. Только свечи погасли, я люблю тебя, но давит горло косой потолок и давно упавший карниз. Мне бы размазать тебя, измельчить по кусочкам, и пусть говорят, что я эмоциональный психопат, зверь, хищница и предатель. Только предатель в этой игре ты, и никто другой не скажет обратное. Да и незачем говорить, мы знаем правду. 

Сколько можно бороться с расшатанной психикой; сколько можно бежать, с карт не стирая границ? Я запомнила твои руки нежные, но я везде теперь вижу только тебя, не различая лиц. Я с простыней рваных, бессонниц незваных срываюсь, плыву по реке. И после каждой порции тебя, как после очередного приёма пищи, я хочу засунуть два пальца в рот и выблевать этот яд. А после вымыть руки чистейшей водой и с хлоркой, уничтожив следы преступления. Я эмоциональный дальтоник или бешеный психопат? Только важно помнить, что фильмы, снятые на твои глаза, никогда не нужно мотать назад. Переступив себя, нет пути обратно, сделал лишь шаг - нет пути назад. "Не ищи его, не беги за ним!" - самой себе я кричала в след, когда ты уходил...

Минутные слабости.

"Фу, он тебе нравится?" Первый вопрос, который я услышала от подруги, когда показала его. Я чертовски ненавижу, когда мне нравится парень, и кто-то так говорит. "Иди к черту!" - первая фраза, которая вырвалась в тот момент. Если мне нравится человек, то он мне нравится. И неважно, какой он с другими и для других, главное то, какой он со мной. Я всегда боялась подумать, что мы расстанемся. Это было практически невероятным. Но теперь я сама выгоняю его из своей жизни. Удалить, с корнем вырвать, выкинуть, выжечь! А потом ни о чём не жалеть и заставить себя позабыть всё, что было со дня нашей последней встречи. "Бывший" - такое странное слово, раньше я бы никогда не подумала, что именно так буду его называть. Я уже слишком много написала про него стихов, прозы, песен. Значит, это серьёзно. И теперь я понимаю, что привычка к отчаянию куда хуже, чем само отчаяние. Просто такие люди, как я, сами обрекают себя на страдания. Просто нужно понять: не целуются с острым лезвием, не танцуют на раскалённых углях, не играют в любовь, словно в битву, да так, чтоб потом кидаться к многоэтажек и прикладывать к венам бритву.

Я тот тип людей, который из двух вариантов всегда выбирает неправильный. Я его выбрала. И теперь я не знаю чего боюсь больше: увидеть его снова или больше никогда не видеть. Я боюсь ему снова поверить и быть обманутой. Я никогда не понимала, как незнакомцы могут стать лучшими друзьями, и как те, кому мы доверяем могут от нас уйти. Мне кажется, что худшая часть того момента, когда теряешь дорогого тебе человека, даже не в том, что ты вынужден сказать "прощай", а в том, что нужно научиться жить без этого человека. Он уходит, и ты пытаешь заполнить пробел, эту пустоту в душе, которая осталась внутри твоего сердца, когда он тебя покинул. И теперь я ищу на него похожего, чтоб сломать его и уйти.  Я продала своё сердце дёшево, скажи, чем теперь заполнить мне пустоту и куда идти? 

"Она не потеряла надежду - просто сложила и убрала: эта вещь не на каждый день" Я часто слышала эту фразу, но никогда бы не подумала, что так можно сказать про меня. А теперь я оглядываюсь назад и понимаю, что я променяла свои лучшие дни на печаль и трусость. Почему это я должна грустить? Я потеряла того, кто меня не любил. А он потерял того, кто любил его. Да, любила, по-настоящему любила. Оказывается, во мне есть это чувство. Может оно было и раньше или только родилось? Скажи, оно воскреснет из пепла, из догоревших руин Вавилона, как птица Феникс? 

Свои минутные слабости лучше всего размазывать на бумаге. Лучше всё выблевать на листы и оставаться спокойной. Лучше, я так считаю, писать несчастную прозу, которая будет сильнее абсента; писать такие стихи, после которых хочется вскрыться, порезаться, скинуться, чем всем жаловаться на свои проблемы. Я глубоко несчастный человек, и когда я смеюсь - это всё ложь. Никому нельзя верить. А раньше я верила. Теперь запомнила: ни-ко-му. И остаётся только продолжать улыбаться, веселить остальных и играть такого клоуна на публике, чтоб все поверили, а потом приходить домой, стягивать усталость с колен, как поношенные колготы и падать на не застеленную  кровать. Остаётся только плакать и писать. Ты спрашиваешь: "Кто таких ангелочков, как ты, заставляет плакать?" Да кто угодно! Особенно они - "бывшие". Они возвращаются тогда, когда ты давно выкинула их из своей головы, намучалась, настрадалась, и теперь на пороге новая жизнь. Он возвращается, падает на колени к твоим ногам, хватается за холодную руку и тянет вниз, назад в прошлое. Только ты счастлива с тем, кто уже рядом. Счастлива! Счастлива, понимаешь? Да что ты знаешь о счастье... Ты же и сам такой, как я, вечно несчастный, вечно скитающийся по просторам жизни и ищущий чего-то. А что ты хочешь? Скажи, если бы тебе сказали в эту же минуту, что могут дать всё, что пожелаешь, и только для того, чтобы ты был счастлив, что бы ты тогда ответил? Что, скажи мне?! 

Кружится голова.

Как-будто май, тепло, и даже солнце напевает песню,
А я кладу в уставшие твои ладони свой портрет.
Ты помнишь, как по узенькой аллее вместе
Мы вновь вдыхали синий запах сигарет.

Здесь мы расстанемся, лишнего не люблю.
Не люблю соплей и долгих прощаний.
Мне было с тобой хорошо, но теперь я ухожу,
Я ненавижу обмана и глупых раскаяний.

Уходи, и крепче ладони её сжимай,
Чтобы не потерять, чтобы не убежала,
А когда будет хреново, меня вспоминай,
Вспоминай, как я тебя обожала.

Больше мы не увидимся. Точка.
Я тебя запомню восемнадцатилетним,
В неё влюблённым, читающим эти строчки,
Несмелым жарким днём летним.

Я тебя запомню со мною робким,
И улыбку счастливую тоже запомню.
Мне болит черепная коробка,
Уходи, я и так пропиталась болью.

Помнишь, знали мы только крайности,
Никаких обочин тебе и середин.
Ты любил целовать меня в ямочки.
Мы мечтали дожить до седин.

А теперь каждый сам себе робот-плакальщик,
Каждый сам себе палач и господин.
Тебе продаст по дешевле чужой растовщик,
Уходи. Ты дальше пойдёшь один.

Привыкай не влюбляться в старших,
Привыкай хоронить живых,
Я не знаю, как умирают в двадцать,
Я не знаю, как предают своих.

Ты не прощаешься и уходишь,
Медленно теряясь в лицах и серых домах,
Но ещё сердце моё держишь.
Я смотрю тебе в след и кружится голова.

Ночь у моря.

"Возьми глотни, и все неприятности исчезнут"- ты мне так говорил, наливая всё больше рома. Мы с тобой тратили наши вечера в местном баре. А потом уже пьяные выходили на улицу, нехотя добирались в наш отель. Нам нравилась темнота. Помнишь, когда ты изрядно выпил, ты сказал: "Залезай ко мне на руки, я понесу тебя" - и понёс. Я сняла туфли на высоком каблуке, забралась к тебе на руки и почувствовала себя по-настоящему счастливой и свободной. Я любила целовать тебя в лоб, нежно так, как ребёнка. Ты нёс меня на руках, я, улыбаясь, смотрела на звёзды. Там прекрасные звёзды, рассыпанные по чёрному полотну, словно жемчужины.

Я помню этот день, как вчерашний. Мы стояли у берега моря и смотрели на то, как пенятся огромные волны. Ветра почти не было. Ты предложил раздеться и зайти в воду, поплескаться в шумных волнах. Это было прекрасно: твои горящие руки охватывали мою талию, скользили по телу, нас накрывало волной, а ты целовал меня в шею. Я открывала глаза и смотрела на небо. Эта была прекрасная ночь у моря. Все ощущения перемешивались: прохладная морская вода, которая пощипывала все царапинки на теле и твои горящие сильные руки... Это было давно, но тогда я впервые почувствовала что кому-то могу быть нужна.

Куришь часто.

"Вот такая ты несуразная, а повсюду не ко двору, что не парень, то одноразовый, что не чувства - то чёртов круг" Только теперь закончились твои мальчики, как-то быстро и теперь хреновенько. Ищи нового, кто потом назовётся гордым словом "друг" и беги от того,кто покажется новым "любимым". Невыносимо это всё пережить. Ты часто куришь и вдыхаешь дым бессилия. Это совсем не выход, и скулить - это тоже вред. Ты пойми, что не гладят бритву, не танцуют на раскалённых ножах. А если любовь - это тоже битва, то не твоя. Ты представь, вот такая у Бога прихоть: поиграться, бросить и смотреть, как будет карабкаться и выживать.

Ты, может, куришь часто, и теперь в глазах твоих не то, что раньше. И статус твой: "Не влюбляться!" намекает, что у него нет шансов. Просто девочка ты пойми, что если за шиворот ему вольёшь кипяток, он даже не возопит. Его бы взять, как дорогую хрустальную вазу, скинуть с десятого этажа и разбить, без сожаления. А потом плакать и пытаться вскрыться. Ты пойми, что ни один из тех, кто от тебя уходил ничего не стоит. Может он и стоит на рынке на распродаже, только это обман, надувательство. Я знаю, девочка, ты не любишь громкие разговоры и вопросы "где ты?". Редко звонишь и отвечаешь на звонки. Только это не значит, что ты не любишь звонящих. Хотя иногда ты действительно их не любишь. 

Не отхаркивается. До умопомрачения, до безобразия. Девочка, а ты так и живёшь, он стоит поперёк в горле, переламывает грудину. Ты всё прощаешь и ему это тоже простишь. Голова как свинцовая, ты ложишься мокрая на постель. Запомни, милая, не поджигай себя, чтобы согреть остальных. Это неблагодарное дело. Научишь разграничивать ваши плоскости, у тебя другой, а он шагает аллеей один. И старайся жить, просто жить. Знаешь, может Бог тебя любит даже больше, чем остальных... "Только от этого всё равно не легче". - говоришь ты и снова закуриваешь сигарету...  

Здесь мы расстанемся.

Как-будто май, тепло, и даже солнце напевает песню,
А я кладу в уставшие твои ладони свой портрет.
Ты помнишь, по узенькой аллее вместе
Мы вновь вдыхали синий запах сигарет.

Сейчас же снег, и кажется недавно повстречались, а я уже разворошила то что было, словно старый улей. А тогда мы и не замечали, как каждый день уничтожали друг друга и то, что было целым. Здесь мы расстанемся, лишнего не люблю. Не люблю раскаяний и соплей. Уходи, держи её за руку и иди вместе с ней. Нет, я не потеряла своих чувств, я просто умею прощаться. Больше мы не увидимся. Я тебя запомню в неё влюблённым, восемнадцатилетним и таким робким, несмелым. Мне болит черепная коробка. Помнишь, знали мы только крайности, никаких тебе середин. Помнишь, как мы мечтали о старости, мечтали, что доживём до седин. Я помню, как ты смеялся, помню, как держал за талию и утыкался носом в мои волосы. А теперь каждый сам себе робот-плакальщик, сам себе господин. Привыкай не влюбляться в старших, привыкай хоронить живых, а лучше вообще оставайся один. Мы расстанемся здесь, ты дальше пойдёшь один. Я не помню, как выживается в восемнадцать, я не знаю как умирается в двадцать два. Я гляжу тебе в след, и кружится голова...

Я теперь таких как ты не подпущу на пушечный выстрел. Ты видел мою грусть, когда я стряхивала пепел со своих обугленных крыльев. Мальчик мой, зубы стисни, приготовся скулить в кулачок. Только ты не представляешь, как это болезненно. Ты, скатываясь по крутой лестнице, не представляешь, как больно шагать по расколотому стеклу, как больно любить разбитым сердцем. Давай на половину разделим наши прожитые дни, не дописав сценарий. А после будем просвечивать фотографии, а для этого скупать нужное, закрываться в тёмной комнате с ярким красным освещением, вешать фотографии на верёвку и сушить, а перед этим вымачивать в растворе с закрепителем. Знаешь, мой серенький волчок, падай к моим ногам. И помни то, что создано для души находится ниже пояса, потом спускается ниже колен, пяток, ниже плинтуса, как и моё настроение. Мой маленький дурачёк, не влюбляйся и не ищи себе равных.

Мы близко, но никак не доберёмся до истины.

Позвольте.

[Медленно подходит к любимой, берёт её за руку и произносит эти слова, а затем протягивает письмо и отходит в сторону]

Позвольте задержать вас ненадолго,
И несколько  минут у вас отнять,
Письмо, боюсь, не увлечёт нисколько,
Но всё же я прошу вас дочитать.
О большем и просить-то я не смею,
Вы для меня, что ангел в небесах,
И ваше присутствие земное
Порою даже навевает страх.
Мой ангел, этими строками
Я попытаюсь высказать всё то,
Что вдруг возникло между нами.
Прошу лишь дочитать письмо.

[Берёт в руки письмо, разворачивает и говорит эти слова]

Ах, он мне всё же написал,
И зря я тосковала, лила слёзы.
Рука дрожит, должна я дочитать
Поэтики осенней грёзы.

[Читает]

Ты милая, ты нежная моя,
Давай сольёмся в танце вместе,
Ты как солнце для меня,
И как муза даришь мне надежду.
Твои ланиты нежные и блеск очей
Меня пленят, пленят безвольно.
Я избалован сладострастием речей,
Прошу тебя быть пуще воли!
Я покорён, как раб, твоею красотою,
И на колени я паду,
Прошу, молю, будь навсегда со мною,
Иначе я с ума сойду!

[Бросает письмо на землю и подбегает к нему]

Я не могу поверить в это,
Не сон ли снится мне?
Я в платье чудное одета,
И он стоит, окаменев.
Я так давно его любила,
Листы писала и все жгла,
Но чувства я не загубила,
Теперь он пишет мне стихи.
Слова волшебные проносятся гармонью...
Я ним хочу быть до конца,
И слёзы счастья вытираю я ладонью,
Ответ мой был: "Согласна, да!"

Смертельное оружие.

Теперь из моей комнаты слышен только кашель. Это душа разрывается и пытается выреветь, выблевать всё то, чем ты меня убивал. Ты гетеротрофный хищник, который у любой понравившейся девчонки разрывает левую часть, вырывает с мясом. Ты пытался вырвать сердце и у меня, только не удалось, плоть давно горечью пропиталась, и не выводится мерзкий привкус. А помнишь привкус ржавчины?  Я впервые такой оставила на твоих губах, привкус соленоватой крови. Ты моё смертельное оружие. Может, к лучшему то, то такое зверьё будет теперь от меня подальше. Смысл в том, что нет никакого смысла. 

Ты ушёл. И время, как знаешь, тоже не стоит на месте, оно вихрь, гонщица. Время мчится вперёд разрывая людей, пространство и провода. И сейчас звонки, которые я так ждала раньше, печатаются как пропущенные. И уже имя, даже твоё прекрасное имечко не вызывает никаких чувств. Только чувства жалости, ведь ты потерял меня. А если уходишь, тебя заменяют другие. Это мир заменяемых. Этот месяц снова принёс мне усталость, мигрень и простуду. Кружится голова, в ней проносятся тонким потоком мысли, пару есть обязательно о тебе. Их никак не выбить из головы, не выгнать с ранее постоянного места жительства. 

Скажи мне, почему ни один, когда уходил не забрал с собою хоть горсточку боли. Ни один не забрал тех слёз, что лились тёмными вечерами, тех попыток сбежать далеко и надолго, может в другой город, тех звонков по пьяни тем, кого раньше любили. Ни один не забрал грустных песен, которые слушаются, если кого-то бросают, ни один не забрал пепел ошибок, который делили ранее. Почему, скажи мне? Ни один из тех, кто уходил, не касаясь перил, не забрал с собой ничего, кроме куска догорающего тепла... 

Не любила рассказывать.

Она никогда не любила рассказывать о себе. Но если начинала, то обычно с носа, говорила, что "он немножко не женской формы".  Нос был необыкновенно прямым, аристократическим. Он её постоянно выдавал из толпы, в то время, как у остальных барышень носики были маленькие, остренькие и слегка вздёрнутые вверх. Миллионы восхищались её внешностью, и тысячи презирали. Но она позволяла себе самую большую роскошь в жизни - плевать на мнение окружающих. И это у неё получалось лучше всего. Даже лучше прекраснейшей игры на флейте и фортепиано, лучше пения, лучше выбора платья на очередной бал. Однажды отец ей сказал: "Моя девочка, ты достойна самых лучших и самых красивых платьев в мире, достойна самых дорогих сумочек". И она это запомнила.

После носа она начинала описывать свои волосы. Казалось, что эта девушка могла бесконечно говорить о своих недостатках, но волосы, её волосы были по-настоящему прекрасны. Они были длинные и слегка вились на концах. Светло-русые, но иногда они казались ярко-рыжими, цвета спелой ржи, когда переливались на солнце. О таких, как она, пишут книги, слагают у ночного моря стихи, рисуют портреты,одним словом, - стараются увековечить. Она та самая девушка на догоревших страницах недописанной книги какого-то совсем неизвестного, но очень талантливого автора.

Заканчивала она историю о себе описанием своих глаз. "Узкие серо-зелёные глаза с тёмной каёмочкой" - так говорила она, а потом добавляла: "Ничем не замечательные". Но мне нравились глаза, как нравится остывающее осеннее небо, как нравится огонь, который горит в тёмном безлюдном лесу и освещает всё поляну, как нравится пушистая зелёная трава, на которую хочется скатиться с небольшой горки и лечь, и так лежать, зажмуривая глаза. Некоторые люди боялись её взгляда, говорили, что он злой. Да, строгий, но никто не знает какая огромная добрая душа скрывается за этими строгими зелёными глазами. Сколько людей они поджигали и давали шанс жизни, сколько людей они тушили, сколько рушили своей неприступностью, как Вавилонская стена. Удивительно то, что цвет глаз менялся, когда менялось её настроение. Если девочка начинала плакать, глаза делались ярче, несчастнее, как будто вместе со слезами выливалась вся её пережитая боль. А когда она злилась, глаза были цвета стали, прочного нержавеющего металла.

Потерянная жизнь Евы.

С самого раннего детства Адольф Гитлер отличался от своих сверстников. Он был талантлив, но в тоже время замкнут и груб. В юности из музыкальных и литературных произведений он предпочитал оперы Вагнера, германскую мифологию и приключенческие романы Карла Мая. Мальчиком Гитлер любил пирожные и пикники, долгие разговоры за полночь, любил смотреть на красивых девушек. Именно мать, которая в нём души не чаяла, прививала к мальчику любовь. Так была ли в жизни жестокого диктатора любовь? 

Любовь или почитание? Об этой паре говорили тысячи, даже миллионы. Они всегда были на виду, их снимали на камеры, писали статьи в газетах. Она была настоящей красавицей и смело играла в любовь, как говорили, с самим злом. Он был предан своему делу, предан политике. Ади, казалось, был одержим своими идеями, а позже, идеей фашизма. Все думали, что такой прекрасный оратор и прирождённый диктатор не умеет чувствовать. Но Гитлер доказал обратное. В его жизни были всего три женщины: Германия, племянница Гели и Ева Браун.

Адольф был по-настоящему предан "своей" стране. Гели он любил, но чувства эти были настолько странные, что молодая девушка порой пугалась своего властного дядю. Несмотря на это, её смерть Гитлер пережил очень тяжело. Несколько недель фюрер был в сильнейшей депрессии, он никому не разрешал трогать вещи Гели в комнате. Адольф не ел, не спал, а оправившись от потери стал вегетарианцем. Смерть племянницы навсегда изменила Гитлера, именно тогда он стал безжалостным и жестоким. Женщины продолжали его соблазнять, но фюрер не испытывал к ним ни малейшего интереса. Даже к Еве Браун сначала он относился с каким-то пренебрежением. Существовала только она - Гели Раубаль, женщина всей его жизни. 

О личности Евы Браун, сумевшей растопить сердце фюрера и погибшей вместе с ним в бункере от яда, до сих пор известно крайне мало. Что заставило эту женщину воспылать любовью к убийце миллионов? Адольф и Ева познакомились в 1929 году, когда ему было 40 лет, а ей 17. Он пренебрежительно называл её "привлекательной штучкой", и, будучи уверен, что "высокоинтеллигентному мужчине нужна простая глупая жена", видимо, счёл её прекрасной парой для себя. Однако Гитлер ошибался: спустя два года их отношения переросли в любовь. Такую, на которую был способен будущий диктатор. Такую, какой явно было недостаточно юной Еве. 

Спустя четыре года Ева Браун записывает в своём дневнике: "Почему я должна терпеть это? Я чувствую себя ужасно. Всё, что остаётся, это купить снотворного и провалиться в бездну сновидений". И ещё: "Он часто говорил мне, как сильно любит меня. Но что значат эти признания, когда иногда от него по три месяца не услышишь доброго слова?" Их отношения были сложными, но Гитлер, судя по всему, действительно любил Браун, относился к ней, как к жене, и их отношения на протяжении 12 лет можно было назвать супружескими. За несколько дней до капитуляции Германии, 28 апреля 1945 года, Гитлер и Браун поженились в подземном бункере под Берлином. Спустя 36 часов они приняли цианид, а потом застрелились. Ева Браун умерла как Ева Гитлер. 

Изысканная пора.

"Вот же, вот - наступила изысканная пора: ничего внутри, и не чувствуется нутра". Я ждала, я очень долго ждала. И сначала я ревела, корчилась от дикой боли, несправедливости и от продажных судей. Знаете, сколько жизнь моя вмещает в себя утонувших судеб? И пока там всё рвалось и билось, я травила себя, но всё пусто. И стать моя корчилась от тугоплавкой свинцовой боли, которая пулей проходит на вылет. Эта боль - тяжкая, ровная, как каток, переламывает кости, хребет, не даёт сделать глоток воздуха, заставляет меня молчать, а иногда поскуливать в кулачок. Муторно, в дрожь бросает, я же не новичок. Я иду вперёд, не замечая протеста. Раньше и жить не могла без гротеска и фарса, а теперь живу. Тогда чувства мои срывались, будто с многоэтажки, и падали камнем вниз. Вечером я домой возвращалась, без сил, без мыслей и без одежды валилась на койку, и меня утешали, но всё безуспешно.

И теперь, после таких события я должна точно познать " Что у меня болит?" Ну да, я забыла, уже не болит - проходит. Только вся эта мёртвая ткань, выжженное нутро молчит. Мне ни холодно, ни тепло - мне никак. Маятник времени всё увеличивает свою амплитуду, и каждый несчастный месяц мне снова приносит мигрень, простуду. Каждая девочка, если её погубили, умеет ранить чувства людей. Так и я, которая раньше искала, за что бы повоевать, как полковник безногий, который давно в отставке, - теперь бежит, как торопится гончая схватить свою жертву в беспроигрышном поединке. 

А мне жаль, что никто не слушает меня больше суток. Что никто не разгадывает великой правды, правды такой жгучей, что в сердце самом оставляет отголосок, не будь он вечен. А некоторые люди, смотря в мои глаза, в мои расширенные зрачки и полопавшиеся сосуды видят лишь сумасшествие или вообще ничего не видят. Я начинаю, как прежде, реветь и метаться, хоть и почти ничего не чувствую.И края рукавов в слезах, и меня продирает всю до озноба. Я пытаюсь кричать в толпу, тут я корчусь и падаю прямо со сцены да на траву. Ты касаешься моего мокрого лба, и немеет тело.

Отголосок свинцовых пуль.

"Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о потерях и войне".
Ужасно наблюдать, как убивают наших,
И как горят деревни в ярком пламени огней.
Я видела: в глазах мальчишки разбивалось небо,
А он бежал на встречу смерти, не пугался пушек.
Упал на землю бездыханно, будто не был,
А ветер выл, качая сосен старые верхушки. 
А он лежал, и жизнь его стекала в землю,
И, словно в лунку, утекали лучшие года.
Свинцовых пуль я отголоску внемлю,
Мы их победу не забудем никогда.

Память солдатам.

Неважно, сколько бегала по церквям и храмам,
Сколько времени не находила места,
Только след на душе остался незаживающим шрамом;
Сколько во мне было мира, теперь начало протеста.
Началась война, прокричал чёрный ворон,
Ты ушёл защищать святую родину - мать.
Моя рваная боль пройдёт нескоро,
Я хочу пережить войну и не вспоминать. 
Приходила бессонница ко мне в гости,
Я волновалась, ждала от тебя письма,
И заснуть не могла ни днём, ни ночью, 
Вести плохой опасалась хуже огня.
Это было тёплым солнечным утром,
Я заметила у порога желтоватый конверт;
Сердце пыталось вырваться из груди как-будто,
Но я хотела открыть и узнать ответ. 
Я строчки читала, глотая буквы,
Я тонула в родном почерке и до боли знакомых словах;
В последней было написано: "Ваня умер".
Тут скатилась слеза, завладел мною стах. 

Я помню это, словно вчерашний день,
Помню, сколько потерь принесла война;
Знаю, когда остаётся от любимых всего лишь тень,
Медали, шинель и кусочек письма... 
Я знаю, когда остаётся лишь пустота,
Кажется, что меркнет божественный свет.
Только любовь моя вечно жива,
" Память солдатам " - мой завет.