Останься моей личной причиной.

После меня, у других нет шансов.

Знаешь, я помню, как первый раз увидела тебя, и тогда в сердце что-то ожило. Это было такое приятное чувство, которое вызвало улыбку и ощущение нужности, и какой-то взаимности. Ты, как сливочный кофе, сначала ощущается сладость, только на дне начинает горчить. Я помню, как ты прикасался ко мне, а в этот момент тело всё пронизывало электрическим импульсом. Мне казалось, будто меня сверлило сто одно и сверлицо. И эта боль такая приятная, хоть и навязчивая. Мне казалось, что под кожу моя вживили еле заметные ниточки и пускали по ним напряжение... Ты начинал гладить мои длинные русые волосы, и я уже таяла, и расплывалась в твоих объятиях. Ты знал моё слабое место.  Я сама позволяла это. А потом языки наши слипались в танце, словно растаявшая карамель. Я не в силах была сдержаться. В тот момент, я молилась о том, чтоб не потерять сознание и, как за поручни, за плечи и руки твои держалась...

Всё закончилось, и теперь мне остались только написанные строки и воспоминания, которые постепенно меня уничтожают. Я годами вырабатывала гадкий характер, плохую репутацию, меня все ненавидели. Знаешь, меня никто не любил. А я хотела настоящей любви и искала её повсюду. Я доверилась тебе и потеряла саму себя в твоих серо-зелёных глазах. И теперь мне интересно тебе писать, узнавать первые новости. И звонить тебе. Мне интересно слушать, как ты произносишь слова, как они льются уверенным баритоном. Мне интересно, кому ты покупаешь кофе со сливками, и кто потом залезает с ногами в твою кровать. Мне интересно, узнать, о ком череда твоих беспокойных мыслей, и кто снится тебе после тяжёлого трудового дня. Мне любопытно, чьи плечи холодным вечером ты укрываешь кофтой, и чьи фото ты молча и вдумчиво перебираешь, и что за обедом читаешь. Мне интересно всё...


Меня часто зовут собственницей, потому, как, человек либо полностью мой, либо ничей. Знаешь, мне было очень больно, когда ты от меня ушёл. И это чувство больше было похожу на зубную боль, ноющую и острую, чем на ту, от которой страдает душа. Ты ушёл от меня, и это я никогда не сумею простить, как бы сильно не любила тебя, как бы много не писала об этом текстов.  И теперь, благодаря собственному опыту, я убедилась, что после любви никак не получается дружба. Знаешь, мне интересно, почему ты ушёл от меня, но до сих пор говоришь, что нравлюсь. И зачем тогда ты мне пишешь? И зачем звонишь именно мне, разве кончился твой бесконечный список? Ты уходил, а я молчала. "На стенах были порваны фото, значит значил что-то важное, нетронутое, близкое, родное". Останься хотя бы порезами на ладонях, останься хотя бы в моих стихах. 

"Останься хотя бы моей личной причиной - никогда больше не быть счастливой!"

Игра на выживание. Принимай всё, как есть.

Знаешь, мне нравится наблюдать, как люди меняют себя и своё окружение с течением времени. Знаешь, когда те, кем я дорожила, уходили, мне было больно. Эта боль такая, больше похожая на зубную. Когда тебе вырвали зуб, а десна ещё продолжает болеть. Мне хотелось кричать тогда и думалось только одно, почему ненужность моя растёт в прогрессии геометрической? Знаешь, если все вещи можно было упростить до единиц и нулей, я бы тогда перестала писать тебе буквами. Я бы тогда перестала крошить себя на эмоции, выбивая из грудины поломанной звуки охрипшие. И ты закрыл бы глаза, чтоб не видеть, как я кричу, раздираю рёбра лёгкими, задыхаясь собственными словами и кровью второй, положительной. Знаешь, мне терять больше нечего. Всё, что когда-то было моим, развеялось, стало заоблачным кружевом. И трагедия сквозь тонкое полотно стала больше просвечиваться. Меня никогда не любили, любила я. И это ночами терзало мысли и душу слабую. Знаешь, иногда ангелы сбрасывают крылья, словно меняют кожу. Я была слаба и очень долго ходила без крыльев, наступая ногами чистыми на мокрый и грязный асфальт.

Долгое время приходиться ждать, пока вырастают новые. И, знаешь, это самое трудное. Ты медленно опускаешь себя на дно этой жизни и кажется, будто в этот момент тебя лишил всего и сразу. Раньше я доверяла людям и, в частности, мужчинам. Теперь - никому. Запомни, что никому нельзя доверять. Как только они почувствуют твою слабину, начнут давить туда пальцем, затем просовывая кулак, раздирать и вгрызаться в мягкую плоть. И такая рана может зажить, а может остаться гнить, убивая тебя. Поверь мне, они тебя только растопчут, а потом посмеются с того, как ты будешь подниматься с колен. С разодранных в кровь колен. У меня бывало такое. Я падала, и мне никто не подал руки. Толпа стояла вокруг меня и смотрела, как на дивное зрелище, и веселилась. Только ни один из них не подумал о том, что если бы он упал в такую же пропасть, то уже никогда не смог бы подняться, ну, хотя бы к этой самой толпе. Да! А я находила в себе мужество и поднималась, и смотрела им прямо в глаза, жадные, прячущиеся по своим коробчёнкам. Да, посмотри им в глаза, и заметь, что они пустые, что они приютили весеннюю слякоть, а ещё улыбайся, сквозь зубы. Молчи... Этот груз только твой и мой, и нам никто не поможет. Больно? Молчи, эта боль только твоя. 

Привыкай к тому, что кто-то грязными пяткам  топчет твоё нутро. Хотя оно и так уже не живо.  Ведь его просто высосал здешний ветер, и последний догорающий  вечер украл остатки чего-то святого, наверное, крылья твоей души. "Знаешь, в чём твоя основная проблема? Ты всё ждёшь от людей, что они перестанут быть такими, какие они есть". Только они не изменятся. Это дно девочка, понимаешь? Теперь сиди одна, запирайся в комнате на замок и бокалами пей вино. Можешь даже выдернуть несколько волосков, чтобы было немного легче всё это перенести. Нет, это не страшный грипп, вовсе нет. Это даже не страшный сон. Знаешь, я, может, тебя обрадую, сказав, что это совсем не болезнь. Эта такая напасть, которая хватает за плечи и тянет тебя ко дну, и шире всё разевает зубастую пасть. А тебе следовало бы придерживаться лишь одного - своих принципов. Так ты ровней будешь шагать по канату, так тебе легче будет смотреть вниз и не бояться упасть. Знаешь, это такая игра на выживание. Или просто дно. Принимай всё, как есть. Я заканчиваю писать...

Эрих пишет Марлен.

Эрих пишет Марлен:

"Я без тебя устал, мир без тебя - тлен, я безнадёжно стар;

В пыльных углах комнат тени твоей след,

Приди, забери с полки свой янтарный браслет.

Я без тебя - жалок, непризнан, гоним, слеп.

Правда в твоих объятиях, всё остальное - блеф..."

Эрих пишет Марлен:

"Приходи, люблю, подними с колен, я ночей не сплю.

Выдыхай в лицо сигаретный дым,

Мне не быть подлецом и не стать святым;

У меня в прихожей - твой чёрный шарф,

У тебя, похоже, моя душа..." 

Эрих пишет:

"Я без тебя не грешен и не благословен,

Я без тебя - повержен, моя Марлен.

Твой чуть охрипший голос в памяти не утихнет,

Прочь мою вечную гордость - у твоих ног погиб бы.

Приходи, остывает кофе, пить не хочу один;

В каждом жизненном вдохе я остаюсь твоим..."

Эрих пишет рукой усталой,

Аккуратно кладёт в конверт, 

Отправляет на адрес старый,

Но Марлен уже год как нет. 

Ю. Юдина. 

Простуженным сентябрём.

Знаешь, больно писать, когда раны под рёбрами кровоточат. Когда кончились все эпиграфы и слова и ты, будто полый квадрат или пазл, совсем обесточен. Я не привыкла прощать и не ставить точек. Значит, сейчас я ставлю сто пятую, так я прощаюсь с ушедшим летом. Помню, как я кричала в окно в 23:59, что лето уходит, и август мне на прощание жал остывающую ладонь. Помню, как прошлым августом я бежала всё за тобой, а ты отдалялся на шаг каждый день. Помню, как я любила... А потом мне осталась сплошная боль, которая меня не пускала вверх, которая только тянула вниз. И кричала внутри меня. Я тогда крылья свои первый раз уронила в золу, испачкала. А сейчас за окном сентябрь и в стихах моих тоже он. Каждый сентябрь я начинаю болеть простудой. Это закономерно с тем, как наступают первые холода, и солнце уходит за тучи. Мне надоело, что каждый сентябрь я переживаю какую-ту потерю, и снова слова обращаются в пламень, каждый сентябрь я чувствую пустоту. Ненавижу, когда срываются какие-то планы, мол, ты себя плохо чувствуешь. И тогда ты температуришь весь день и пишешь всякий ненужный бред, пьёшь какую-нибудь настойку с мёдом и пытаешься дотянуть до вечера. В такие моменты спасает только одно, что появляется больше времени на любимые книги. Ненавижу, когда чувствуешь себя не в сентябре, как в первом месяце осени, а самим сентябрём, измученным жалкой простудой, что приходится прятать язвы на коже под шарфом и яркой краской маскировать проседи.

" Я боюсь оставаться наедине с собой, я стараюсь писать - вот единственное лекарство". А ещё говорят, что время лечит от всяких невзгод, которые в нашу жизнь врезаются острыми парусами. Но, видимо, мы с ним далеко не друзья. Мне хорошо одной, но всё равно иногда не хватает тепла и так хочется, взять и уснуть ранним вечером, чтобы кто-то читал мне стихи и крепко держал за хрупкие плечи. Просто, когда мне не хватает тепла, какое-то странное чувство царапает моё разодранное нутро, и я превращаюсь в большой, но трухлявый дом, брошенный собственными жильцами. И тогда мне хочется просто в сердце добавить льда, чтоб меньше чувствовать; и лечь на обочину, поперёк полосы, и ждать аварии. И бояться каждого шороха, даже звука; и бояться, что вот-вот по мне проедется фура и все мои внутренности будут разбросаны по немому асфальту. Я даже не знаю, сколько лет должно пройти, чтоб научиться своё отчаянье превращать в прекрасную звонкую песню. Чтоб научиться себя не калечить, не задевать предательство - выжженное клеймо, оно болит даже при вздохе, и кажется, что вовсе не заживает. Остаётся только спасаться стихами Бродского и разливать по стаканам вино. Я люблю красное полусладкое. Знаешь, мне под него как-то особенно пишется, а потом слова произносятся и сами выстраиваются в нужные мне предложения. Вновь сентябрь меня заражает рифмами и во мне просыпается что-то новое. 

Простуженным сентябрём зарождается что-то новое.

Ждём аварии.

"Я знаю сотни таких, как он, кто умеет читать по глазам,
Но, когда говорит "люблю", то меня тошнит.
Ты стихи мои всё равно не будешь читать,
Но говоришь постоянно "пиши"..."

Знаешь, я столько раз о тебе писала, твердила без остановки, что болит внутри; что теперь там не сердце, а какой-то железный щит, окружённый армией. Да, я писала так, что не различала реальность, не попадала в такт и сбивалась нужное впечатывать в границы строк и месяца. Меня воспитала мать, а по субботам я была у своего родного отца. Он жил за городом и учил стрелять меня по мишеням из двуствольного ружья. Он учил меня никогда не оглядываться назад и никому не доверять. Он учил меня жизни, но я никогда не чувствовала любви. Я даже в неё не верила, и отрицала, как атеисты плюют в крылья Богу. Знаешь, я уже столько раз о тебе писала, что болела душа, и мне приходилось выбрасываться на берег; значит, сбегать из скучных комнат своего старого дома и мелькать на улицах города под белым светом луны. Я писала многое, а сегодня я лишь скажу одно: " Меня тошнит".

Я так часто тебе писала, как соскучилась, как устала. И как с Богом играла в прятки Я не только писала, но и рассказывала подругам, мол, представляете, видела, как глаза у него горят. Представляете, он меня распарывал на куски, шла за нитью нить. Я сидела молча в углу комнаты, но однажды, он выронил плеть. А потом я кричала, забудь, забудь меня навсегда. Он отвечал: "Не хочу".  Да, я сильная, как гранит. Если честно, меня никто не любил так, как он. И наверное, из-за этого теперь у меня болит. Мы лежим поперёк дороги на разделительной, улыбаемся, и ты смахиваешь слезу с  моего лица. Мы не спешим никуда, мы курим, заполняя лёгкие. Помнишь, как прошлым августом мы глядели на звёзды яркие и сидели напротив реки? Помнишь, как ты обнимал и смотрел в глаза... А я смотрела в твои серо-зелёные, в которых, как мне казалось, правды было больше, чем во всём мире. Помнишь, как прошлым летом, в августе, я за тобой бежала. А сейчас мы лежим посреди дороги и ждём аварии. Без попытки бегства.