Лето снова обжигает меня кипятком.

Солнце виснет над городом, словно большое, красное, наливное яблоко. Улица зажигает все новые фонари. Кто-то ложится спать, собирая слезы, словно крупицы снега в ладони, прячет их под подушку, будто бы это клад. Кто-то совсем не спит, допивая вчерашний кофе, перелистывая журнал. Пересматривает фильмы, которые смотрел ровно год назад. Я читаю заново книгу, хочется в ней поселиться, жить в овальном городе, питаться иключительно свежими фруктами на завтрак, обед и ужин. Заниматься йогой, выпивать бокал хорошего полусухого. Иногда баловать себя теплыми булочками с корицей.

Может когда-нибудь я стану лучше, начну раньше ложиться спать, не сидеть до полуночи, вдавливая тело в кровать так, что болит спина. Перестану реветь всю ночь на холодном кафеле, запивая боль свою алкоголем. Знаешь, с самого детства я считала себя ужасной и некрасивой. И теперь из меня прекрасное решето - столько пуль пронизывали насквозь. 

Это лето снова обжигает меня кипятком... "Соленая вода портит волосы" - я всегда говорила так, когда возвращалась с какого-то курортного городка и переглядывала десятки фотокарточек. Волосы становятся светлее и немного жетсче. Это лето не заставило меня тосковать о нем, в сотый раз сочинять стихи... письма, запечатывая в конверты, сжигать. Август заставляет бегать меня босиком по влажной траве. Собирать шишки в карманы, чтобы сохранить в памяти каждый день. Август кладет меня на колени, шепчет на ухо что-то приятное, кормит спелым арбузом и земляникой. Только нельзя привыкать. Все короче становятся дни, август заботливее пораньше укладывает меня в кровать. Лето остается теплым воспоминанием у меня в рукаве, вспоминай его потом осенью на балконе, докурив парламент. "Август падает яблоком прямо в раскрытый рот, и остывшее солнце на розовом небе тонет..."

 

Город-страж всех раскаяний и побед.

И вот мы встречаемся... спустя несколько лет в городе мифов, величественных богов; и съедаем по свежему яблоку. Смотрим друг другу в глаза и ты говоришь: "Город - сплошное пушистое облако, просто место для дЕвичьих грез". Город раздевает нас рукавов, осыпает соленым пеплом, завивает волосы у висков. Крыши домов пропитаны лавандовой свежестью, новизной и морем . Город-страж всех раскаяний и побед. Город ослепляюще ярких "tangerines" в стеклянной посудине, дорогого изысканного вина. 

Шлейфовая мелодия сочится сквозь наши бокалы. Пачки сигарет выкуриваются почти незаметно. Еще минута. Хочется смотреть на закат. И говорить стихами. Даже кричать. И писать как раньше, с горящим надрывом в груди, даже тогда, когда тебя в дождь выбрасывают на холодную, грязную обочину. Хочется снова широко распахнуть глаза и поверить хотя бы в себя самого. В жизнь поверить - такую чистую и сверкающую, как граненый алмаз. И возможно тогда слова обретут цель и смысл. 

Солнце ласкает волосы, гладит макушку, путается в концах. Шевелит челку. Кажется, будто уголки твоих губ тоже шевелит солнце. Ты начинаешь рассказывать, как сотый раз умирал в феврале, ждал моего звонка. Как ты до сих пор помнишь запах моих духов на подушке. Говоришь, как тебе тяжело было дышать, перечитывая мох стихи, написанные не о тебе. И смотреть на мой  телефонный номер в упор, пытаясь не позвонить. 

Мы говорим, я почти не слушаю. Думаю о своем: "Приходи, апрель! Ну, пожалуйста, "приходи в наш город весенним заревом , меня обведи кружком". Чтобы ты остался мои тайным ангелом, чтобы слезы мои превратить в свинец ( тогда не останется сил их выдавливать ... из себя ) Не останется места горечи, жалости. У тебя почти заживут все шрамы, я отращу подлиннее волосы. И каждый вечер - запишу чернилами на бумаге, нарисую солце и дом напротив. И тогда тебе станет так славно и приторно".

"Ты тихо выдохнешь и расплачешься , и начнешь себя собирать по слогам..."

Внутри меня все умолкло.

"Она была полна ярости, лютой ненависти. Из её глаз хлынули слёзы - горячие, обжигающие, которые оставляли шрамы на щеках и капали на тетрадь, растворяя чернильные строчки".

Расскажи, как мне жить, - если завтра весна, и пора начинать все заново. И пора наконец подлатать все раны, заклеить ржавщину под ребром. Хочется, чтобы когда я ревела кто-то стоял рядом и непременно меня утешал, говорил, что я самая (даже если это не так). Чтоб за окном багровело небо, ветви дерерьвьев, словно гребень, облака превращали в полосы. Научи, чтобы все обиды внутри роговели. И внутри ничего не болело. Даже когда очень хочется.

Я пишу тебе письма из серего города, который пронизывают каналы. Люди ругаются в клетках своих квартир, и бомжи валяются на обочинах. Я пытаюсь вставать в шесть утра, выпивать по стакану воды и давая себе пощечину, снова писать. Только во мне не осталось жалости, чести и совести - ничего святого. Люди, привыкшие к повестям Бредбери , почти ничему не учатся. Мне становится зябко...

Слезы сочятся из глаз , заливают гортань, и уже нет сил и желания добегать до ванны , становится локтями на кафель, глотать пачками успокоительное. А потом узнавать, что это были пустышки .

Каждый вечер я прихожу домой и падаю на кровать, проваливаюсь в пропасть во лжи. Тени прошлого цепляются за ноги и тянут меня вниз. Я открываю рот, чтобы закричать, но нет голоса. Я просыпаюсь от холода, дрожащие руки обхватывают колени. Шум в ушах. И так повторяется каждую ночь. Я перегорела, во мне пропали все чувства, даже самые обыкновенные. 

Мои мысли... От них нельзя избавиться, нельзя вычистить голову, вымыть, словно квартиру шваброй, нельзя сбежать. От них никуда не деться. 

Всё исчезло... Все мои силы иссякли, я устала бороться. Закат, розовеющий у краев, догорает, бросая пучками в воду лучи последнего солнца. Губы пересыхают, хочется закричать - прорывается только слыбый шопот. В моей душе появилось отчаяние. Теперь я принимаю за должное то, что раньше писалось под графой "из ряда вон выходящее" .

Всё предельно ясно, ржавчина впиталась в мои уголки губ, медленно распространяясь взиз по лицу и телу.  Я сгорела, смотри, это полные вазы пепла, полные чаши сопла. Ты приучил меня сплёвывать утром солёную жидкость и кОмкать конверты, рубашку... Волосы собирать в пучек.

Только сейчас внутри меня все умолкло. 

Хочется, чтоб болело.

Скулы стираю в мясо о грязный кафель
Под грумкую музыку без тебя;
До боли в висках, до мокрого кашля,
До дрожи в маленьких кулаках.

Прячу глаза почти выгоревшие от слез...
Вот сигнал смс, звонок, мелодия не про нас.
Небо опрокидывается на пол, разбивая нос;
Я вытярясла душу в унынии фраз.

Мой мир похож на выцветший плароид,
Ломается что-то внутри и острее взгляд.
Снова меняю фамилию, адреса и пароли.
Снова бегу вперед, не оглядываясь назад.

В квартире бардак, в постели твоей бардель;
Взгляд прищурен, ухмылка редкого подлеца.
Посмеле стал, мой свет, после меня?
После сотой любви, доеденой до конца...

Я привыкла, внутри меня только боль,
И к тому, что меня без конца бросали.
Я умею сыпать на раны и сахар, и соль,
Спокойно в сердца других втыкать кинжалы.

В феврале, кажется одиннадцатого числа
Я_тебя_разлюбила.

"Им казалось, что если все это кончится -
То оставит на них какой-нибудь страшный след:
Западут глазницы, осипнет голос, деформируется скелет,
Им обоим в минуту станет по сорок лет.
Если кто-то и выживает после такого -
То он заика и инвалид.
Но меняется только взгляд, ни малейших иных примет.
Даже хочется, чтоб болело ... но не болит".

Падаю.

"Падение происходит именно в тот момент, когда тебе кажется, что ты достиг вершины".

Скоро должен быть первый снег, новый год, зима. Свет миллионов огней на просторной площади, ослепляющий яркий свет. И вишневая карамель, и хлопушки-бантики... Только мне не до этого... Быстрым шагом, резким топотом, визгом, музыкой утро врывается через окно. И выдергивает из теплой постели прямо на улицу.  Я дышу в воротник, мне почти не холодно. Волосы собрыные в пучек. Ветер в лицо. Иногда мне кажется, будто бы я выгорела до последней нитки. Будто бы в этот раз я точно не выдержу, разорвусь на сотни осколков, на миллионы атомов. Хоть и двадцать два - звучит странно, но все же это не приговор.

Хочется выкурить сигарету и заснуть у тебя на плече, медленно слезы роняя на мокрый асфальт. Хочется пить глинтвейн, читать Бродского. Хочется проснуться и понять, что все слёзы выплаканы. Хочется понять, что тебя любят и обожают за просто так. Что любят не за оплаченные счета, умытую сковородку, не за сложённое в стопку белье и чистую обувь. Хочется... чтобы кто-то просто гладил по волосам и смотрел на тебя, будто в тебе и есть целый мир. Хоть и мира нет. 

Последнее время  я утешаю себя фразой «я же не плохой человек , я же стараюсь». И действительно ведь стараешься, а никто этого не видит. От слова совсем. Будто бы это так легко: каждый день хорошо выглядеть, врать абсолютно всем, - что ты спишь минимум семь часов в день, почти на ешь углеводов и да, в доме все предметы расставлены по фен-шуй. Натягивать на лицо улыбку даже тогда, когда кажется что вот-вот горящие слёзы хлынут... по румяным щекам, спрячатся в воротник. И кто-то увидит, что ты не такой сильный рыцарь, хоть и смело шагаешь в строю . 

Это ли не депрессия, если удаляешь все переписки, кроме как с самим собой ? Если в попытках отвлечься от неудач получается только лишь разрыдаться? Ощущение, что тебе лет пять, ты упал, и взрослые непременно бегут спасть. Но к тебя никто не прийдет. 

Задыхаться в немой исерике, слезы выплакивая в подушку. Уже третий день я просыпась в четыре - пять утра и пытаюсь писать, чтобы стало немного легче. Знаешь, мне бы сшить себя спиралями, как блокнот, во что-то целостное. Собрать бы себя в охапку и вновь зашагать вперед. Но по правде, слишком много увечий на сердце и мне не хватает силы, чтобы выжечь тебя жо тла. И я падаю.