Безобразие перекрёстков.

Мы думаем, что состоим из цифр. Из процентов в тестах, килограммов на весах, лайков на фото, ценников на одежде. Но это не так. Мы состоим из всего, что нам дорого. Мы состоим из любви и счастья, из того, как мы смеёмся. Мы состоим из хороших воспоминаний, из того, что случилось поздней осенью под звёздным небом... Мы состоим из чувств и наших мыслей. Мы намного больше, чем числа.   

Я поняла, что нравлюсь тебе, когда ты взял мои волосы и начал перебирать их пальцами. Этого было достаточно, чтобы понять, к чему мы придём. Знаешь, в моей жизни никто не задерживается надолго, не думаю, что ты будешь исключением. Я быстро привязываюсь к людям, но так же быстро я научилась отпускать. Знаешь, я заметила за собой одну особенность: у меня всегда есть соблазн изменить, даже, если я буду любить человека. Это трудно объяснить, но ещё труднее это понять. Со временем любимый человек для меня становится другом и я перестаю его желать. И эта искра, которая была раньше, не загорается, в груди не щемит. Тогда эти ощущения я стремлюсь найти с другим. 

Ты ошибаешься, когда говоришь, что знаешь меня. Каждый знает меня настолько, насколько я позволяю себя узнать. Иногда мне хочется поговорить с тобой. Только пойми, я не скрываю свои чувства, я убиваю их. Во мне идёт постоянная борьба двух начал. Только знай, побеждает тот волк, которого больше кормишь. Я эмоциональный дальтоник. Я никого не любила и не люблю, знаешь, нечего тут решать. Я терпеть не могу это безобразие перекрёстков, кода часть моих чувств давно атрофировалась, а другая часть продолжает жить. И хочется выреветь, выблевать это мерзкое состояние, дабы искупить все свои проступки и количество погрешностей снизить до нуля, абсолютного минимума. 

Я парадокс. Я хочу быть счастливой, но думаю о вещах, которые расстраивают меня. Я жажду внимания, но отвергаю его, когда сталкиваюсь с ним. Я ужасно противоречива. Мне нужно либо всё, либо ничего. Если я не могу разобраться в себе, то вряд ли кто-то ещё сможет. Просто ответь мне, зачем? Зачем вся эта игра? Мы же совсем разные. А я ни к чему не отношусь серьёзно. Возможно, когда-нибудь я буду относиться серьёзно, но этот человек уже будет в статусе мужа.

Плевок номер 12

Полно, моя девочка, садись, утешься, слёзы смахни платком. Не унывай, не плачь. Разве мы похожи на инвалидов? Разве мы не знаем пустынь отчаянья лучше гидов? Мы ведь стали старше, сильнее, мы теперь сможем всё. Нам ковры по ноги не стлали, из золотой ложки каши нам не давали. Мы теперь сможем терпеть, как нас наряжают, пихают в середину толпы, но горло нам зажимают. Пусть они смотрят. Пусть они, безмозглые, твоей удивляются простоте. Только ты сдерживаешься из последних сил, чтоб не выдать себя, не разрыдаться. Почему не можем признаться, что мы устали? Мы самоубийцы с хорошим стажем. Каждый день себя кромсаем, но остаёмся цельными. Скажи, ты знаешь свои пределы? Никто не знает. Мы ещё много дней сможем идти вперёд и не падать. Мы ещё сможем долго зубы крошить в порошок, не чувствуя боли. Разве мы не похожи на мёртвых кукол? Ангел сошёл с небес и крылом укутал эту бездну в твоей груди, залатал, зашил и сам заплакал. Он хотел унести тебя под небесный купол, а не смог. Слишком много пепла в душе - один догоревший смок.

Полно, девочка, не страдай, не плачь. Не гляди, как по швам разошлась душа. Спину свою не спасай от пуль, не уклоняйся от ветра, который шрамами бьёт по лицу. Знаешь обидно, что ни одна протянутая рука не вернёт то, чем ты дорожила, и эту брешь не заполнят твои белила. Знаешь, в твоей жизни что-то пошло не так, и теперь, вместо адреса домашнего и координат, я слышу громкое: "невозврат!" Полно девочка, не рыдай, не плач. Разве ты не хочешь со мною в ад? Разве не желаешь, чтоб пришёл за тобою палач? Только ты теперь готова упасть и катиться вниз, по касательной, не замечая вчерашних лиц. И уже бы рада превратиться в снасть и бежать, чтоб гналась за тобой толпа. Скажи, сколько можно идти на дно и не разу не утонуть? Может у тебя особый иммунитет к этой жизни, чтоб остаться в конце игры, не сгорев, чтоб не разреветься, сглотнув слюну, вновь натянув тугой корсет. Да, я знаю, тебя часто заставляют раздеться. Терпение - моя девочка, твой удел.  

Выражай своё мнение только в случае крайней необходимости, дабы не опозориться окончательно. Я прошу, не выражай всей своей сущностью, жидкой субстанцией ни малейшего протеста. Помни, ты вылеплена из теста, и они, знают в какую сторону гнуть тебе спину, знают куда смотреть и когда моргать. Помни, здесь твоя ниша, определённое место. Время крепко взялось калечить, а не лечить. Ты не лучше ничуть, чем рухнувшая мечеть. Моя девочка, склей себя по кускам, приготовься к бою, да научись выжидать. Знаешь, обидно то, что тебя окружает сплошная ложь. Прыгай в пропасть, в золотистую рожь и мгновенно лети вперёд.

"Мы самоубийцы с хорошим стажем,
Маме с папой мы ничего не скажем.
И судмедэкспертам.
И дознавателям.
И властям".

Привкус твоего имени.

Знаешь, мне кажется, я стану намного счастливее, если смогу тебя видеть раз в неделю. Мне кажется, что на моём лице может вновь появиться улыбка и засверкать, если ты меня поцелуешь. Любимый, я очень скучаю. И поверь, что так я не называла никого до этого. Я уже давно поняла, что в тебе моё счастье. Только я тебя долго не вижу, что память моя выбрасывает твои правильные черты лица, память моя заглушает воспоминания. И всё больше ширится подкожная мерзлота, заполняет больше полости в моём теле. Я давно хочу тебе позвонить, но боюсь, что если услышу твой голос - расплачусь...

Ты чувствуешь этот запах праздника? Запах ёлки и мандарин, запах питард и шампанского... Скажи, у тебя есть это чувство радости? Есть надежда, что в следующем году исполнятся твои мечты? У меня какой-то внутренний диссонанс: я хочу веселиться, но я хочу это делать вместе с тобой. Я хочу производить улыбку, словно работаю на батарейках. Хочу, чтобы ты просто шёл рядом, можешь молчать. Хочу сидеть с тобой и смотреть на мелькающие огоньки гирлянды, а потом смотреть в пустоту. Я просто хочу провести эту ночь с тобой.

Знаешь, я хочу, чтобы привкус твоего имени смешивался со сладкими мандаринками. Я хочу произносить его и чувствовать, как по телу пробегают мурашки. Я хочу смотреть в твои серо- зелёные глаза... 

Теперь в сердце сплошная корица.

Знаешь, теперь в сердце сплошная корица,

Моё сердце кристалл изо льда.

Я давно перестала тебе молиться,

Потому что, когда умирала, ты меня не спасла. 

Расширяется подкожная мерзлота.

Реки стынут, стынет вчерашний кофе.

Я повзрослела, теперь не та,

Что сбегает при катастрофе. 

Всё леденеет, но сердце тает,

Будто оттепель или весна,

Будто кто-то вырвал его и греет

В ладонях  у оранжевого костра. 

Нужно сердце согреть, чтоб горело так,

Как сияет маятник одинокий в ночи,

Чтобы билось музыке в такт,

Чтоб ритмом его отзывались стихи.

Знаешь, люди теряют веру - 

Горит она пламенем, как дрова.

Я хочу быть с тобой, и смело

Играть разные роли как дважды два.

Я хочу любить тебя нежно и горячо,

Засыпать на твоей груди,

Быть солнцем и путеводным лучом,

Но, увы, меня уже не спасти...

Отправляйся за мною в ад,

Чтоб там мне венки из цветов плести.

Твоя безупречная карма.

Целый мир состоит из ульев, ячеек, стен. Мой мир состоит из родных, пары моих побед и тебя. Мой мир состоит из боли, горящего сердца и твоих серо-зелёных глаз. Моя жизнь состоит из сплошного вихря событий, из множество ножевых и подкожных шрамов. Я пытаюсь как-то построить свой быт, как-то бороться, идти вперёд. Я пытаюсь сражаться здесь, в сонмище этом людском. Только мой лагерь на фронте жизненном был разбит. Кто-то остался выжившим, кто-то убит. Я не оплакиваю своих потерь, не восторгаюсь почестями и наградами всех побед. Всё равно. Только знаешь, винА на вИна, не испить сей бокал до дна. Он горчит, щиплет язык, а потом становится слащавым до тошноты.

Знаешь, Господь, мне нужен тот, кто выведет из-под пуль. Тот, кто будет собирать в ладони мои горячие слёзы и не обжигаться. Мне нужен тот, кому я смогу доверить и себя, и руль. Тот, кому я смогу поверить и начать доверять. Господи, дай мне мудрости такого найти и не потерять. Дай мне такого, что могла я сказать: "Разбирай меня по лоскуткам времени, реж меня и кромсай.  Бомбами вспарывай мне нутро, зажигай во мне питардами свет. Моя черепная коробка, не автомат - механика, смело садись за руль и несись вперёд. Смело вводи свой коновой, устанавливай тоталитарнй режим. Смело хватай за волосы на руки одевай зажим. И пусть, любовь ко мне будет твоей безупречной кармой..."

Холод вползает под куртки.

Я снова иду и просачиваюсь сквозь тихие дворы, сквозь одинокие многоэтажные дома. На улице тихо, и эта тишина стоит поперёк в этом городе, стоит комом а горле. И тогда, мне хочется громко вздохнуть, чтоб меня услышали. Хочется набрать полную грудь воздуха, остановиться и глубоко дышать, напитываясь кислородом. Ветра мне больше в спину, в лопатки, в волосы, дайте воздуха в мои ноздри! Ветер свищет, залезает под ворот, гладит кожу до дрожи, до мелких мурашек, залетает в израненное сердце и с диким оревом пролетает все скважины, все раны от пуль. А я всё иду куда-то, иду, не ломая спины, не скрещивая хрупких запястий. Мне бы остановиться и выдохнуть. 

Холод вползает под куртки прохожих, улицы стынут, только в груди у меня печёт. Словно кто-то перцовой смесью смазал холодное сердце. Всё леденеет, стынут реки и вчерашний кофе, только моё сердце тает, будто оттепель и весна, будто кто-то вырвал его и греет в горячих ладонях или у оранжевого костра. Люди теряют веру, горит она, как дрова. Только моя увеличивается и растёт. Да, я верю, что всё сложится. Верю, что всё у нас впереди. 

Холод вползает под куртки, всюду смешные крики, зелёные ёлки. Все люди готовятся к празднику, украшают гирляндами окна свои и дома. Только у меня внутри поселилась боль. Сколько мне ещё зубы крошить, стискивать их от боли - хрустит вся челюсть. Господи, я прошу, сделай сердце моё изо льда. Сделай так, чтоб я не чувствовала столько отчаяния. Сделай, чтоб я просто хотела жить!

Холод вползает под куртки. 

Не любить, не скрывать - уходить или бежать.

И он говорит ей:

"Я не люблю тебя и не вижу смысла это скрывать. Разве это есть то, ради чего стоит идти на дно, получать пулевые ранения и умирать? В твоей душе целая демонов рать, а в моей один несчастный дьяволёнок. Я знаю тебя с самых пелёнок. Видел тебя, когда ты, как утёнок, просыпалась и и готовила завтрак в жёлтой пижаме. Ты любила курить и сладкий кофе, а ещё стихи писать ночами. Но, когда я уходил, ты, словно, мельчала, растворялась в дверном проёме, а потом выходила на лоджию и хватала губами воздух, будто только выплыла из воды. Я был твоим океаном. Прости, но я никогда не любил тебя больше, чем самого себя. Тебе уже надоело рвать облака из ваты, проваливаться и падать. Надоело шагать по канату, не глядя вниз. То, что тебе нравится, мне чуждо. Я твой ограничитель, белоснежный плинтус, но не каркас. Оставь меня, и дальше сама катись вниз, ко всем демонам и чертям!

"Я, говорит, не хочу быть с тобой и, наверное, потому, что тебе одной будет правильнее идти сквозь тьму; потому что каждому Бог при рождении отсыпал мук - и нести их нужно, конечно же, одному. Я и сам-то ронял сотни раз уже с плеч свой крест, подбирал и тащил его снова. Я, говорит, уверен, что любишь меня сильнее, чем стою я". Знаешь, я тебя оставляю. Делай что хочешь, только не трогай меня, не обжигай кипятком мою кожу, не разрушай брони. Забывай меня, я прошу. И к чертям всем гони. Я прошу, умоляю, научись без меня дышать. Научись о другом писать. Забывай меня. Я тебя не люблю, говорит, и нечего тут решать.

Она упала последним догоревшем окурком, когда уже было поздно каяться и прощать. Он обязан был время от времени извещать, когда что-то идёт не так, когда концепция терпит крах. Было тесно взрываться на этом воздухе, и она стала одной из тех, в кого не верят. Она отпустила его. Только всхлипом из подреберья прорезалось тихое, вечнозелёное: "я люблю..." Он ушёл навсегда, молча, чтоб одному было легче нести свой крест. Только чувствовал он себя так, будто душу его отняли, перекрыли доступ к воздуху. Он допивал свой горячий кофе, читал газету, слышал в квартире шорохи, думал: "Может она придёт?" Только его вопрос отражался эхом в небе, словно, упрёк. Она столько выплакала слёз, что их бы хватило заполнить его маленький океан...

Ржавчина водосточных труб.

Я видела всё, как её жизнь рушилась, но этого никто не замечал. Видела, как она судорожно молчала и пыталась не сорваться на визг, не выплеснуть океанами слёз ту боль, что скрывает она в душе. Я видела всё. И теперь стоит она, здесь, на площади. Вокруг собрались присяжные, начали вгрызаться ей в глотку, да по кусочкам расхватывать. Мол, мы не такие, как ты, значит сожрём тебя заживо. А у неё дома частой гостьей стала апатия и монохромные узоры на стекле, зеркалах. Она рисовала пальцами на запотевшем стекле, рисовала тебя.

Я видела всё, что от неё осталось... Закутанное в грязные лохмотья, как новорожденный младенец, оно сорвалось с телеграфного столба и рухнуло спланировано в ручей. Вода отозвалась тихим всплеском, а потом проглотила её тело. Она медленно шла ко дну... Вскоре тело исчезло, а вместе с ним исчезла она. В тот же момент вся моя сущность напряглась, насупилась, словно на неё давил многотонный пресс. Я было готова взорваться и тело начало слегка покачиваться в такт холодному ветру.

Знаешь, она ведь и в правду к тебе привязалась. Просто ты был для неё всем. Ты давал ей веру и набор целительных слов. Ты мог прикасаться к её бархатному телу, и она трогалась умом. Ты просто сам её приручил. Будь теперь за неё в ответе. Где-то на дне реки  лежит это тело, погрязшее в страстях и любви. Лежит, и уже кровь начинает растекаться чернильными пятнами - это выходит всё, что могла она написать. Поставлена точка в судьбе, её больше нет.

И только ржавчина водосточных труб - это всё, что от неё осталось. 

Неравный бой.

От этого чувства губа моя вздрагивает, щурится взор, пробегает холод по коже, заставляет вздрагивать меня, скреплять колени, сжиматься и терпеть, и дрожать. В моей лобной доле находятся сплошные мысли, они, как нити, пронизывают весь мозг поперёк. Эти вязкие мысли, что липнут к пальцам и не проглатываются. Мне стыдно, прости меня. От самой себя меня воротит. Я ненавижу свой характер. Говорят, что характер - это оружие, только не надо стрелять по своим. А я дроблю тебя пулемётным речитативом. Поверь, чем больше я приношу боли, тем сильнее люблю тебя. Я ненавижу многих, но тебя смогла полюбить - ты должен гордиться этим.

Прости, я не стою даже и капли тебя, твоих правильных черт лица: прямого носа, красивых глаз, доброй улыбки. Я не достойна даже тех слов, которые ты мне писал в прошлый четверг, не достойна тех слов, которые ты говорил. Понимаешь, тебе можно общаться с другими друзьями, но меня ты должен любить больше всех. Так, чтобы я видела то, что чувствуешь ты. Если ты дашь мне уверенность, я не буду играть твоими чувствами. Просто дай мне понять. Я знаю свои ошибки, но, поверь, так трудно их исправлять.

Скажи, разве это игра? Если да, то неравный бой - я проигрываю. Ссадины остаются на теле - это пощёчина из моего вранья. Я проигрываю, и ты уйдёшь так же, как все. Мне хочется себя перевоспитать и выжить в этой предельной скуке и суете. Хочется быть с тобой, но я понимаю, что так я себя разрушаю. Как этого избежать? Только, научившись прощать тебя или из жизни своей начать исключать.

Знаешь, тебе надо в следственный комитет - ты слишком догадлив, ты умеешь меня разоблачать - это редкая грань искусства. Мне трудно смириться с тем, что ты хитрее меня. Ты превосходишь меня, и это явственно, а я опускаюсь на дно. Знаешь, прежде чем алмаз поместить в золотую огранку, его надо отшлифовать. Будь же моей огранкой, ты же из сплошного золота состоишь, из чистейших его крупиц.

У меня в душе крематории и концлагеря, но я люблю тебя. 

В воздухе пули свистят.

В воздухе пули опять свистят, приготовься к бою, да научись выжидать. И смирись с этим: его всегда хочется так, что немного подташнивает, и в пальцах струится колкое электричество. Он тяжёлый, как камень, и тянет тебя ко дну. Почему он единственный, кто пробивает твою броню? Почему он тянет тебя вниз, а ты не даёшь себя побеждать? Разве ты не устала всё время его убеждать, что ты сильная, и это нельзя отнять.

Ты всё хранишь в своём сердце - оттого и ползёт, измученное по швам. Скольким людям ты позволяла согреться у огня души, а они превращались в хлам, не предавая смысла твоим словам. Почему до хрипов, до немоты ты заставляла себя страдать? Кто тебя научил его целую вечность ждать и надеяться, что вернётся к ночи или хотя бы к утру. Только как бы тебе не было весело, не получается выдавить ни улыбку, ни злобный оскал. Ты сидишь и тужишься, а линии губ суровы и неподвижны как вершины могучих скал. Разве он тебя искал? Разве он тебя из тысячи выбирал?

Он пытался лечить тебя и на сердце накладывал по субботам жгут, когда приезжал. Говорил:" Из тебя я их выжгу, всех этих дурных людей". Только душа всё равно болит, как бы он ни старался, как бы он тебя не спасал. Он весь проржавел за год - этих долгих 12 месяцев, только сердце твоё не лечится. Он твой личный хирург, кардиотерапевт. Он поднял тебя с колен той весной, завёл часовой механизм, обратил в новый культ, движение, вечный бег.  

И ты тянешься всё за ним, как запутанный узелок в канаве. Лучше йогурта по утрам только водка и гренадин. И песни на первом канале. Ты научилась по нему горевать так отчаянно и беспричинно, будто ты  - догорающая лучина, зуб удалённый, что продолжает ныть. Будто он твой сердечный приступ, будто он твой смертельный яд. Только вам уже ничего не поможет, не спасёт даже глупая вера в людей. Даже вечный ад. Он ладони устало сложит и уснёт на твоём плече. Только ты на него глядишь, словно зрачки твои вживляют ему под кожу, словно их капают внутривенно. Ты его ожидаешь, как смерти, как болезни опасной - чумы. Только лучше его никого нет на свете, и глаза у него чисты и синее этого неба. Ты бежишь от себя, набирая прыть, бежишь по острию кинжала. Хватит жаловаться и ныть,

когда раздавали смерть, 

ты её сама себе выбирала...

Все, кого я любила, оказывались не те.

Все, кого я любила, оказывались не те. Я в жизни врывалась, рвала карманы и души рвала, сердце себе зашивала. Оставались шрамы и ссадины на щеках, а порой вновь задевались и кровоточили. Я в волосы их вплеталась, касалась шершавых губ, исчезала в области отточенных скул, ключиц, чёрных, как сажа, ресниц. Бывало, что я так игрой увлекалась, что неделями не спала, перебрасывая своё тело из постели в постель. Да, я уставала. Я много лгала, металась от одного к другому, билась, как сельдь, о стенки стакана. Но мне попадались не те... Они не совпадали со мной, как пазлы; не чувствовали меня, не касались пальцами с огрубевшей кожей моей души. А я так желала. Пуще с каждым пришедшим днём желала его найти.

Я любила таких мужчин... ну почти Богов. И кощунственно их приравнивала к Христу, отдавала кусочки себя, но они никогда не читали моих стихов. Я любила садить их напротив окна и рисовать их портреты, фигуры, лица. Я любила дописывать вечную книгу, вживляя в неё страницы под названием "о любимых". Любить - это дело пропащее. Я теряю себя с каждой каплей.

Они приходили ко мне, оставались на чай, пожимали остренькими плечами, когда я начинала разговор о конкретном. Только к утру они как-то мельчали, исчезая в глинтвейне и запахе сигарет. Каждый горевала, оплакивая икону, разбитую мной. А потом выходила на улицу или лоджию и начинала нервно дышать, хвататься за воздух пальцами, но задыхалась от холода или жары. Возвращалась домой и писала всё больше. Видно так уходили они из меня, из моей жизни. Я писала об отпущенных мной мужчинах, о грехах и вере. Только что-то я измоталась и протёрлась, как волна о скалистый берег. А потом появлялся мой новый Бог, с ним я забывала ушедшего. Я могла наблюдать часами, как он вдохновлённо курит, обращая меня в новый культ. Я любила, когда он оставался здесь, рядом со мной в этой плоскости. 

Моя проблема была в том, что никто не нуждался во мне так, как я нуждалась в них. Я делала больше, гораздо больше, чем все они. Мои "прынцы" даже отказывались иногда писать. Я не могла и дня прожить без вот этого: "как ты, родной?" Только потом, после неудачных попыток, я стала прятать свои чувства по старым карманам, блокнотам, в стихах, в прозе, в осенних дождях. Куда я только не прятала это сумасшествие, по подвалам тёмным, в дыму сигарет, в бутылках из под вина полусладкого. 

Привычка не показывать своих чувств въелась настолько, что стала инстинктом. Мне теперь трудно разжать кулак, успокоиться и сглотнуть. Я так и не научилась заново доверять. Мне хочется теперь из дула пальнуть, в того, кто будет меня обижать.

Знаешь, я любила тебя. Говорила, что счастлива, только каждый день я бросалась в койку и начинала рыдать. Я не могла тебе всё рассказать. Не могла, потому что ты бы не понял мою гиперфункцию и потребность в любви. Ты не такой, мы совсем разные. Сначала я этого не замечала, старалась видеть лишь идеал, но ты всё больше показывал свои зубки, шрамы новые обнажал. Это меня раздражало до безобразия! Почему мы - такие хорошие, но не можем быть вместе? 

Столько всего не досказано, столько всего не доделано. Мы хотели с тобой быть верными, быть чем-то цельным, одним со сплетёнными нервами, только снова не вышло, не получилось. Наши дни промотались, как кадры затёртой касетной плёнки. И в памяти вертится всё по кругу. Я упорно пытаюсь забыть всё, что нас связывало, всё, что в тебе встречалось. Это всё врезалось в мои зрачки, ушные раковины, а потом выводилось пятнами на одежде и комками в горле. Я к тебе привязалась. И с тобой я спаслась от всех насущных проблем. Я тебе рисовала, чертила твоё лицо, фигуру. Только это теперь мне не нужно. Удалить, очистить память. 

Мне бы хотелось переписать историю заново, чтобы не было смерти, боёв с последними ранами. Знаешь, солнце, живи у меня в груди. Только мне становится тесно, я не помню, как мы были счастливы вместе. Память наотрез отказала. Я не помню, а значит уже никогда не воскресну. И наша пропасть непонимания всё растёт, расширяется. Прости, мне нужно уйти. Или сам нырни в эту бездну, дёрни меня за волосы, я поплыву за тобой. Только помни, что чувства, они остались, они живут ещё и шевелятся. Просто память тебя забывает. 

Мы упадём в эту бездну. 

Я люблю тебя, но не воскресну... 

Чувство перед рывком.

Мне тесно взрываться на этом воздухе горячим порохом, тесно. До чего я люблю это чувство перед рывком, чувство полного кипятка, но ещё не кипения. Чувства спокойствия и мгновенного рвения.

 Вот сейчас я сижу за столом, и ни один импульс на моём лице не подсказывает, что я скоро взорвусь. Глаза не бегают, они спокойны и мраморны, смотрят насквозь через предметы в одну определённую точку. Лицо моё не искажается в улыбки, не принимает искусственный вид. Оно, как предмет лепки, как гипсовый натюрморт спокойно и правильно. Только внутри закипает эта едкая жидкость, что смердит в особо потраченных ситуациях. И вот остаётся минута, всего минута до извержения моего внутреннего вулкана. Минута перед рывком. Уже в голове моей гудит ревком, моторы заводятся, механизмы пускаются в действие, шестерёнки начинают покорно крутиться. А сострадания нет абсолютно ни в ком. Даже жалости, к человеку. 

Самый страшный звук, который я когда-либо слышала, это дрожь в голосе человека, который вот-вот заплачет. Видимо, для остальных это не самый ужасный звук. А я раскаляюсь, и в голосе моём проскакивает эта самая дрожь. До чего ненавижу я это чувство. Это, как мелкая вошь в идеальной шерсти. Я говорю сейчас что-то невнятное, только слова ничего не значат и сбились в ком. И не проглатываются, не выливаются в пару фраз.

До чего я люблю эту ненависть, срывающуюся на визг. И в одно прекрасное утро это чувство, которое разлито в воздухе, заставляет меня выбегать на улицу, распахивая пальто, и кричать во весь голос, как мне не повезло. Голос срывать до хрипа, до немоты и потом рычать. Знаешь мне тесно в этом воздухе на мокром порохе, взрываться тесно и молчать...

Рассыпаюсь на осколки.

Этой ночью мне приснился странный сон, и после него в мою постель прокралась бессонница. В этом году я стала реже спать. Теперь я не проваливаюсь в пропасть, как раньше, теперь я не могу полностью отключиться от реальности и погрузиться в свой мир. Я много думаю о тебе, много пишу, даже рисую твои портреты. Я тебя изучила всего, изрезала на кусочки, выпотрошила нутро и снова зашила, чтоб ты не терял свой товарный вид - пригодишься ещё,  я же у тебя не последняя. 

Знаешь, я хочу, чтобы ты был счастлив и свободен, и одновременно мне хочется, чтобы здесь, в области груди, что-то переворачивалось, когда ты думаешь обо мне. Хочется, чтобы я в твоих мыслях оставляла сладостный привкус. Хочется, чтобы ты помнил запах моих духов и восхищался им.

Мне снилось, что ты обнимал мою талию, гладил волосы и целовал. Я тебе целую, а потом начинаю рассыпаться на осколки. Сначала крошатся мои зубы, потом глаза, нос, и так всё лицо. Я исчезаю, начинаю хвататься за волосы, за виски, но ничего не чувствую, ничего нет. Я не могу найти своё лицо и судорожно тянусь к тебе, пытаюсь обнять. Но у меня нет рук, они рассыпались. На полу видна только наша скинутая одежда и мои осколки. Ты молча уходишь, а я тяну к тебе свои невидимые руки и кричу, голоса тоже нет... Медленно захлопывается дверь, а я остаюсь тут одна, в этой комнате и начинаю пускать слёзную жидкость. Лишь она оставляет следы от меня.

Иногда мне кажется, что ты не дальше, чем моя протянутая рука. И тогда хочется подойти к тебе ещё ближе, прижаться и гладить носом твою щеку. И чувствовать твой запах. Но, когда между нами остаётся лишь шаг, я стремительно убегаю, делаю рывок назад. А порой мне кажется, расстояние - это пропасть и мы стоим на разных её концах. На моих ладонях осела копоть, хочешь вымажу? Не могу дышать, давит воздух - он тяжелей свинца. Я сморю на тебя, грудь раздирая до красноты, до царапин на теле, до внутренней рвоты. А ты молча стоишь на своём посту, как часовой. Ждёшь момент, чтоб сделать единственый шаг на встречу, прикоснуться к моим чертам и броситься в омут, тихий омут к моим чертям. Я ставлю точку, заканчиваю писать, делаю шаг на встречу.

И хватаю пальцами пустоту. 

Рассыпаясь на миллионы осколков.

Я исчезла в это вечер... 

Замкнутый механизм.

И со временем ты устаёшь от насущных драм, перестаёшь кричать, бить посуду и волю даёшь слезам. Волю даёшь своей преданной памяти, чтобы воскресить события, что разбросаны по углам. Зачем ты всю свою боль выражаешь в стихах? Почему не научишься вместе с нею жить? Тебе нравится мучать себя, страдать; я видела то, как ты лелеешь боль, как ты с ней спишь. Я видела, как бессонница чаще к тебе приходит, она постоянный твой квартирант и гость. У тебя хрупкая кость и очень редкая масть. Ты восприимчива к чужому мнению и пустым словам. Сколько жизней тебе бы не дали, ты всё равно выберешь ту, где каждое утро просыпаешься с ним в одной постели, он хищно закусывает губу, смотрит на тебя кошачьим взглядом, шепчет: "я так люблю..."  И замолкает... Затихает всегда внезапно, и ты слушаешь это прерывистое дыханье, медленное сердцебиенье. Ты не в силах сдержаться и целуешь его, прикусывая язык, шепчешь: "Я тоже тебя люблю". Тоже? Разве он тебя любит? Ты, как замкнутый механизм, вечно сходишься на одном, замыкаешься, проводя импульсы по проводкам. Ты сама приручила себя так жить, об одном писать. И дала обет себе - вечно любить и страдать.

Эмоциональный дальтоник - твоё отличие с детства. Только стены сжимаются, забирая весь кислород, чтоб ты не смогла дышать, чтоб врачи написали: причина смерти - кислородное голодание. Остаётся только, растопырив руки, упереться в стенки и, зубы сжимая, кричать. Я помню, с детства у тебя стала развиваться алексия - болезнь, при которой буквы путаются в словах. Тебе трудно писать в чистовик, правка текста - твой лучший друг. И никто не важен, когда ты с ним, никто вокруг. А сейчас тебе не хватает сил признаться, что ни дня не можешь вынести без него. А как же твои попытки начать жить вновь, с чистого листа?

Знаешь, раньше всё было так однозначно, просто. Мы умели ценить других, умели прощать. На местах старых ран образовывались коросты. А теперь мы увидели правду и сами не стали лгать. Не стали укутывать жизнь вуалью иллюзий, не стали годами носить, не снимая, маски. А теперь мы усмирили свой героический пыл, приостыли да сдались в канвой. "Я ещё молодой и пока живой!" - ты пытаешь мне доказать, но кричишь, догоняя, в след. " Мальчик мой, сколько же тебе лет? Почему ты слезами питаешь простынь, подушку; почему перестал бриться, почему перестал ставить акценты на красивых словах и людях? Мальчик, ответь, что с тобой?" 

Ноябрь - почти имбирь.

Ноябрь - почти имбирь. А я не люблю имбирь и пряный запах корицы. Я не хочу решать: "to be" или "not to be". Я вообще ничего не хочу решать, пусть всё льётся своим чередом, я устала вечно бежать, пытаться, искать, не находить и прощать. Я не умею выбрать только одно из двух. Теперь фрукты реже стали украшать наш стол, теперь рынки полны хурмой. Я не люблю хурму. Осень ввела тоталитарный режим, осень ввела войска, правила и конвой. Осень взвела курок, мучает нас ожиданием выстрела. Мне не хватает слов, и не хватает сил. Я только слышу свой хриплый голос и тихий стон. Вязкий густой туман вместе со мной просыпается по утрам, он держит дверной проём, мне не даёт убежать. Мне не хватает сил, чтобы дышать. Всё даётся с большим трудом.

Теперь в городе стало пусто. В городе снег и слякоть. Белый снег укрывает чёрную землю, она становится твёрже, замерзает. Замерзаю и я, когда снова вечером возвращаюсь домой после клубов и пьянок, забываю на горло завязывать алый шарф. Помнишь, бабушка мне его оставила после смерти своей, на память. Папа, мне надо бросать это дело пропащее. Надо бросать. Я же должна сделать всё и преследовать цель, с курса не сбиться. Только такому лётчику, как я, не везёт и радары его смещаются вправо. Компасы врут. Знаешь, суровая жизнь роет в нас траншеи и ямы, выгребает земельку до камешка, до песчинки. А нам остаётся только молчать и идти вперёд. Если откроешь рот, даже случайно, туда попадёт песок. Жизнь заставляет нас затягивать ремни потуже, меньше питаться и меньше спать. Жизнь ломает нам кости, кидает на лопатки и смотрит, кто поднимается. Это такая игра на выживание. Перетерпишь, выстоишь - ты победитель. Проигравший отправляется на тот свет. Ты живёшь, думаешь, что всё уже давно спланировано и рассчитано, но один момент, даже самый незначительный, всё меняет. И снова становится севером юг, восток меняется на запад. Так легко сбиться и потеряться в пути. И так трудно дойти до цели.

Ноябрь подступает к горлу.

Знаешь, это так ноябрь подступает к горлу, сильно сжимает ворот, натягивает и душит. Мороз крадётся под свитер, щупает острые рёбра, желудок, печёнку. Ты снова бросаешь курить, это же портит лёгкие. Каждый день бросаешь, но никак не можешь. Ты же помнишь, как начиналась осень? Помнишь, о чём писалось, и что читалось? Помнишь, как ты желала его редких встреч? Помнишь, как без ножа ты была убита, растерзана и подвешена вниз головой? Это всё осень, детка, осень делает всё, чтобы ты не осталась живой. 

Если бы всё продолжилось, я бы совсем не смогла выжить в твоей монополии. Не смогла бы продолжить это писать в своих дневниках, изучать анатомию. Знаешь, я научилась не думать о тебе в тёплых кофейнях по вечерам. Каждый раз, когда я приезжаю в город к тебе, я теряюсь в лабиринтах метро, во множестве этих пропащих лиц. Я стою у забора с калиткой и жду, преданно жду на холоде, чтоб увидеть тебя и услышать твой голос. Только вот, я приезжаю в город, в город, где теперь друг другу мы стали ненужными. Это вечно бегущие поезда, кажется, что время бежит вмести с ними. Я стою на вокзале и слёзы текут ручьём, которые я собираю платком, прячу в карман и бережно их храню, чтоб потом достать, как старые снимки и начать вспоминать те события, что когда-то наполняли моё существо, складывали жизнь мою разорванными пазлами. 

Мне было семнадцать. Я стала взрослее, но мир непрочен. Он не из стали, он вычерчен на огромной простой бумаге, сумасшедшим художником и злословцем.  Я очень долго училась смотреть в глаза, не моргая, упираться в зрачки обеими лопастями. Широкими вертолётными лопастями и перемалывать, уничтожать.  Я пробовала на прочность свою реальность, боролась с иллюзиями, многократные приступы запивала таблетками. И они горчили во рту, придавали прославленный в книгах привкус однообразной жизни. Тогда мне только казалось, что всё в этом мире ещё не разгаданно. Я потеряла большую часть своего составляющего. Только вот мне осталась дарованная людьми свобода. Вечная и непостижимая.

Заешь, я пальцами вас крошила, как снег, плавила жарким апрелем, как раскалённый на кузне метал. Я вышивала из вас узоры. Я следила за вами и так же плакала по ночам. Знаешь, лучше йогурта по утрам, только водка и гренадин. Я запивала вас алкоголем, а после заново плавила и лгала. Знаешь, что находится всюду и сплошь? Это несправедливость и гниющая ложь. Только она множится среди людей. А от неё требуется бежать и бежать скорей. Я однажды проснулась и встала не с той ноги, не в той постели, не в том городе, не в той жизни. Поэтому я предпочла закрыть глаза и снова заснуть, дабы не засорять этот солнечный день своим паршивым настроением. Так я опоздала на урок. На урок жизни. 

В осени есть что-то особенное, что-то такое, что без тоски пережить нельзя. Нельзя перемотать, как кадр из фильма, нужно только прожить и ощутить эту боль на собственной шкуре. Иногда кажется, что жизнь тебя усаживает, как в трон, на электрический стул. А ты и можешь только дёргаться и кричать, а кто послабее - реветь. Может, это так осень действует на мои нервные проводки, на мои точки доступа? Может, это она заводит меня в тупик? А ещё пару друзей от меня заводит, после чего стирается эта грань, и они уже не друзья. Это то, что не поддаётся мыслям, картинам, стихам и психике То, что направленно внутрь, это саморазрушающий ураган. Это великий порыв конвульсий. Вернёмся же к простым разговорным словам. Эта осень подаёт нам руку, приглашает подняться на ступеньку выше, только ноша становится тяжела, да и плата за это не столь мала. Ты доходишь до края - конец лестницы без перил. Там тебя ждёт огромная сцена и немой зрительный зал, жаждущий криков и воплей. На огромной сцене ты единственный господин. Ты стоишь, как военнопленный на плацу и не можешь выдавить из себя пару фраз. Ты молчишь, на тебя устремились тысячи глаз. И тогда хочется умереть, просто сгореть от стыда, хотя нечего и стыдится. Детка, это лицо признания,точнее, его обратная сторона. Ты же сама хотела, сама боролась, гналась за ним по оврагам-  так получай! 

Знаешь, что тяжело в осени - это то, что быстро ко всему привыкаешь. Начинаешь вводить яд в вены, смысл жизни излагаешь в старых прокуренных барах тройке своих приятелей, которым уже и без этого плохо. А ты давишь их этой реальностью. К чёрту! Шли всех к чертям и к чёрту, переставая спрашивать, как дела. Эта осень живёт в наших душах, поселяется там, в погребах на полках вместе грибами солёными в банках, вместе с брусничным вареньем сладким. Осень - время, чтобы писать, не вставая с кровати, не выходя за границы стола и стула, не покидая комнаты, как завещал сам Бродский. Осень - это время, чтобы пить горячий чай, согревать так ладони, храня прообразы тех, кто нравится. Осень - это время, чтобы оправиться после жгучего лета, успокоиться, привести свою психику в полный порядок.

Жизнь - это строгая дама. Если в рот положила пряник, обязательно плюнь и начни непременно искать подвох, ошибку в написании твоих глав. Приготовься, и спину свою подставь под хлёсткий кнут. Позволяй жизни в этом месиве сладких дней, слюны и спеси, не жалея, хлестать кнутом по твоей спине.

И помни 

то, что нас не убило,

сделало нас сильней! 

Состояние души.

Вместо души, во мне осталась лишь малая часть её, рваная пелена, которая зеркалом перейдёт в будущее. Я стала смотреть на мир иначе, сквозь призму правды и лжи. И жизнь для меня теперь - это колеблющаяся на ветру паутинка. Мне было всегда интересно наблюдать за тем, как мы сами непроизвольно складываем свою жизнь из определённых моментов и пазлов, как мы сами выбираем тематику и пишем картину. Вся жизнь моя - это борьба или ожидание этой борьбы. Порой травмы, которые мы получаем на пути к мечте, могут потом на нас отразится. Стоит сломать кость и в старости она будет ныть. Так и душевные раны, они не заживают, они ещё нас коснуться, нам приснятся.

Внутри каждого человека идёт вечная огония двух сторон. Именно поэтому я бросаюсь из крайности в крайность. Во мне нет тьмы и нет никаких красок. Все видят, как я скольжу вниз, только никто не пытается ни словить меня, ни удержать. Я хочу, чтобы моя душа вновь начала нащупывать своими костлявыми пальцами оттенки этой жизни, оттенки чувств. Мой разум, словно, болен тифом, я чувствую дикую слабость...

Сняли швы и на части распались.

Вот и новая жизнь, что на выдохе, без болезненных пыток, без ожогов и шрамов, что расчерчивают лицо. Мы на части с тобой распались, словно сняли швы. Мы были вместе, мы к чёрту с тобой катились. А теперь, словно, умерли, остановились. А я летела вниз, мчалась к земле со скалы. Только ты успел подхватить и связать. Я теперь у тебя в долгу. Я, как неисправный прибор, крошусь в беспредельных своих стихах. А сейчас я под прицелом, все ружья побитого города направленны исключительно на меня. Только сердце уже не чувствует жажды и голода. Только оно питается отрывками алкогольного октября и осенним холодом.

Ты знаешь, как это - стать чужим, только упорно твердишь: "всё в порядке". А твоё умение в спину вставлять ножи отточено превосходно. И в моих глазах ты ищешь окрас того, что этой осенью выцвело до теней. Это память ушедших дней. Что же ты чувствуешь? Какого оно - чувство, умноженное на ноль? Это ли целостность происходящего? Это ли боль настоящая боль?

Ты же знаешь, как это. Так давай, я слушаю, расскажи. Расскажи о том, как трудно душу склеивать по частям. Расскажи, как по венам бьёт кипятком, расскажи, как не спать по ночам. И как страшно увидеть край, просто на миг закрыв глаза. Как ощутимо теряется мной обещанный рай. Как стекает с рук одна за одной слеза. Расскажи, как хочется всё забыть.

Но невозможно меня не любить. 

Психология убийства.

Другая сторона жестокости - это познание. Мне всегда было интересно узнать, что чувствует убийца в момент убийства. И что в этот же момент чувствует умирающий человек. Однако, убивать себя оказалось менее весёлым занятием, чем проделывать это с остальными. Убийцы не монстры и не жуткие выродки. Они живут среди нас, кажутся обычными людьми, и ничто до поры до времени не предвещает грядущего кошмара. Почему же внезапно убийца переступает важнейший нравственный закон человеческого бытия? 

Зачем убивал Пичушкин? Ответа на столь, казалось бы, простой вопрос ждали все: следователи, психиатры-криминалисты, присяжные, журналисты, родственники убитых... И действительно, мотивы убийств были не очевидны. Он не грабил и не насиловал своих жертв. Подписать все эпизоды под личную месть не входит из-за того, что многих он видел в первый и последний раз именно в день убийства. Только с некоторыми он был знаком ранее, но их он считал хорошими людьми. У него не было никаких религиозных или политических идей. Он говорил: "Вы спрашиваете, зачем я убивал? Ну как вам объяснить... Поймите, для меня жизнь без убийств - как для вас жизнь без еды. Потребность, понимаете? Я чувствовал себя отцом этих людей, ведь я открывал им дверь в другой мир. Я отпускал их в новую жизнь". Убийство ради убийства, получение удовольствия исключительно от самого процесса лишения жизни другого человека - вот, что сделало его уникальным среди других убийц. 

Раскольников, думал, что если убьёт старуху, то избавит бедных людей от долгов и страданий. Он делил всех на "тварь дрожащую" и "имеющих право". Когда Раскольников задумался о преступлении, он не понимал, что убивая старуху, он убьёт и себя, и своё будущее. Согласно моральным принципам Раскольников погибает. В разговоре с Соней он говорит: " Я ведь только вошь убил, Соня, бесполезную, гадкую, зловредную. Я... я захотел осмелиться и убил... я только осмелиться захотел, Соня, вот вся причина!" Может быть, причина убийства и скрывалась в его желании. Значит, убил, потому что захотел. Родион говорит: " Я захотел убить для себя одного! Не для того, чтобы матери помочь, я убил - вздор! Не для того, чтобы получить средства и власть, сделаться благодетелем человечества! Мне надо было узнать, вошь ли я, как все, или человек? Смогу ли я переступить или не смогу! Тварь ли я дрожащая или право имею..."  Таким образом, это тоже убийство ради самого убийства. Только Раскольников забыл, что он и себя тоже убил. 

"Я почувствовал, что если девочка закричит громче, то у меня начнётся это... наслаждение... Я стал её больно щипать... Она вырываясь, кричала неистово... И сразу у меня всё начиналось". Андрей Чикатило. 

"Меня переполняет ненависть. Я устала слышать, что я сумасшедшая, я нормальная. Я ненавижу человеческую жизнь и убивала бы снова". Эйлин Уорнос. 

В чём же скрывается психология убийства? В желании? В моральных и нравственных принципах человека? Считается ли убийцей судья, выносящий преступнику смертный приговор? 

Крушение двух сердец.

Он всё поймёт, когда прочитает остаток боли в её глазах. Поймёт, когда она, разомкнув уста, попытается закричать, но не сможет. Она любила его. А теперь, никто не знает, что с ней творится. Она летит в пропасть вниз белой птицей, и воздух ей тесен, как старый худой пиджак. И эта комната тоже тесна, где она ночами выплакивала всю горечь и пила тридцатую чашку кофе, чтоб не заснуть, чтоб оттянуть приближение "завтра". На улице сильный ветер, и слышен пронзающий вопль чаек. Он знал, что она обещала. Он ставил на кухне чайник и ждал. Он ждал её, это была как жажда. Она боялась его, думала, что однажды он вырвет ей сердце и бросит лимоном в чай. Она была осторожна. С тревогой в ночи писала, что любит его...

Она выходит на улицу, прикрывая лицо шарфом. Осенний город приветствует её опавшим кленовым листом. Ветер крадётся под свитер, холодной ладонью сжимая рёбра. Она ещё дышит. Осень холодным дождём прибивает к асфальту пыль, делает небо серым. Осень - это время, когда не хочется жить. Осень - это время, когда хочется только сбежать.

Она приходит к нему. Он смотрит в её глаза, а в них хрусталь, белизна. И такой поток равнодушия прёт из коротких, прерывистых фраз. Он берёт её за руки, сжимает ладони. И нет, не обжигается, а замерзает. И у неё по щеке стекает слеза. Он говорит: "Не волнуйся, милая, именно так закаляют сталь". Он сидит напротив, как будто палач. А она лицо закрывает руками, пьёт остывший чай, и слышен её тихий плач. Он дробит её пулемётным речитативом. Что ни улыбка, ни взгляд - это болото или овраг. А она беглец. Она сидит, ссутулившись, чуть дыша, и не знает, как дальше жить. Господи, если есть же в тебе душа, как ты можешь заставить кого-то казнить? Как ты можешь заставить страдать и любить?

Только, знаешь, мир состоит не из стали, он пластмассовый и весьма непрочен. А чтоб рухнуть, надо крылья сорвать и падать вниз без заморочек. И подохнуть на чёртовой этой земле без тире, запятых и точек... 

С трагедией в крови.

Наверное, некоторые люди уже рождаются с трагедией в крови. Я одна из них. Только я для тебя делаю всё, даже предаю свои идеалы. А ты не можешь просто звонить вечерами. Даже совсем не пишешь. А я каждый вечер лежу и думаю, нужна ли я тебе? Только ответа нет.

А сердце девочки-бунтарки, которая за революцию, занял мальчишка с погонами на плечах.

Так бывает. А жизнь моя теперь состоит из осколков тебя, из слёз, из непрочитанных писем. Да из слов о том, что называют любовью. Только у меня всё происходит странно. Я не выносила её, не родила, у меня выкидыш неизлечимой любви к тебе. И теперь ничего не хочется. Я не хочу ощущать запах твоего тела, пробовать тебя на ощупь своими руками. Не хочу касаться тебя губами, не хочу вообще касаться ни тебя, ни твоей жизни, ни, тем более, твоей души. Вычеркни меня из списка твоих поклонниц, я не являюсь одной из них. Теперь я не хочу чувствовать запах твоего одеколона, не хочу вздрагивать, когда ты обнимаешь, не хочу постоянно скучать. Всё, что мне хочется и что нужно - забыть тебя. 

Нужно просто вычеркнуть, исключать. И оставить тебя в покое, ты будешь этому предельно рад. Только в моих газах не будет счастья. Я родилась с трагедией в крови, с ней и призвана умирать.

Не любить тебя.

Не скучать.

Вычитать. 

Уходи прочь из моей головы!

Некоторые умирают в семнадцать лет и откладывают похороны до тех пор, пока им не стукнет семьдесят пять. Я вижу много мёртвой молодёжи и много живых стариков.

Больно то, что люди думают, что я счастлива. Они видят, как я над всем смеюсь и улыбаюсь, постоянно шучу и веду себя, так, как будто я действительно счастлива. Но это неправда. Я умираю изнутри. В моей душе уже давно поселилось отчаяние и оно нежится в непонимании и тоске. Я не в порядке. Я плачу из-за всего: когда скрываю шрамы, когда подделываю улыбку, которая должна быть жалким воплем или прямой полоской на моём лице, когда прячу свою любовь. Я просто ненавижу себя, я просто хочу быть в порядке. Я не привыкла выставлять напоказ свои неудачи, жаловаться на здоровье. Я всё держу в себе, я стою до последней минуты. Но проблема в том, что я не верю в себя. Если никто в меня не верит, то и я не верю. В это трудно поверить, но ещё труднее с этим жить.

Всё "просто".
Школа говорит: " Просто хорошо учись".
Друзья: "Просто будь всегда весёлой".
Родители: "Просто будь нормальным ребёнком".
Парни: "Просто будь красивой".

Ничего не просто. Просто умереть. А жизнь - это вечная борьба, не только с окружающими, но и с самим собой.

А я морально умерла в семнадцать  лет. А теперь доживаю эти паршивые деньки, потому что думаю, что родителям будет больно, если я уйду. 

А ты оставлял меня одну. Уходил так смело, не касаясь перил. А я всё болела, болела тобой одним. Ты оставлял меня бесконечно одну, а потом появлялся вдруг: Смотри, сюрприз! Ну чего ты, милая, голову опустила вниз? Я ведь сейчас с тобой. Но а завтра уеду снова, и тоскуй по мне, и пиши. Вот только не ной, что по швам разошлась у тебя душа. Не говори мне а боли, я не хочу это слушать. Ты мне нравишься, только я мечтаю о свободе, о воле. А ты так, дополнение к жизни, чтоб окончательно не подохнуть от скуки". Я внимательно всё выслушиваю, твой редкостный монолог. Только не забывай, что, когда ты уходил, прострелил мне грудь, и теперь трудно дышать. Без тебя почти невозможно. Ты уходил так осторожно, не касаясь перил. Ты возомнил себя мини-Богом, думая, что нет для меня мерил. Ты говорил: "Соня, ты же сильная девочка, справишь как-нибудь". Только это звучало в моих ушных раковинах ещё больнее, отдавала эхом, я думала, что оглохну. Что проснусь ранним утром, на обочине где-то, видно, сбила машина. Думала, так и подохну. Но, как видишь, жива ещё. Хоть и осталось малость терпеть. 

Да, ты любил меня, но не сильно. Для меня оставил лишь уголок в душе и тень в своей жизни. Только для меня ты и являлся самой жизнью! А теперь уходи, я сама тебя прогоняю. И катись ты ко всем чертям! Наши дороги расходятся, я остаюсь у края. А ты беги к ней и целуй, крепко её обнимая. Хочется пальцы засунуть в рот и выблевать эту чушь, тысячи слов, что ещё не сказала, что предназначены все тебе. Просто, ты для меня слишком много значил. Но, увы, не стал вечным...

Уходи, уходи прочь из моей головы!