В воздухе пули опять свистят, приготовься к бою, да научись выжидать. И смирись с этим: его всегда хочется так, что немного подташнивает, и в пальцах струится колкое электричество. Он тяжёлый, как камень, и тянет тебя ко дну. Почему он единственный, кто пробивает твою броню? Почему он тянет тебя вниз, а ты не даёшь себя побеждать? Разве ты не устала всё время его убеждать, что ты сильная, и это нельзя отнять.
Ты всё хранишь в своём сердце - оттого и ползёт, измученное по швам. Скольким людям ты позволяла согреться у огня души, а они превращались в хлам, не предавая смысла твоим словам. Почему до хрипов, до немоты ты заставляла себя страдать? Кто тебя научил его целую вечность ждать и надеяться, что вернётся к ночи или хотя бы к утру. Только как бы тебе не было весело, не получается выдавить ни улыбку, ни злобный оскал. Ты сидишь и тужишься, а линии губ суровы и неподвижны как вершины могучих скал. Разве он тебя искал? Разве он тебя из тысячи выбирал?
Он пытался лечить тебя и на сердце накладывал по субботам жгут, когда приезжал. Говорил:" Из тебя я их выжгу, всех этих дурных людей". Только душа всё равно болит, как бы он ни старался, как бы он тебя не спасал. Он весь проржавел за год - этих долгих 12 месяцев, только сердце твоё не лечится. Он твой личный хирург, кардиотерапевт. Он поднял тебя с колен той весной, завёл часовой механизм, обратил в новый культ, движение, вечный бег.
И ты тянешься всё за ним, как запутанный узелок в канаве. Лучше йогурта по утрам только водка и гренадин. И песни на первом канале. Ты научилась по нему горевать так отчаянно и беспричинно, будто ты - догорающая лучина, зуб удалённый, что продолжает ныть. Будто он твой сердечный приступ, будто он твой смертельный яд. Только вам уже ничего не поможет, не спасёт даже глупая вера в людей. Даже вечный ад. Он ладони устало сложит и уснёт на твоём плече. Только ты на него глядишь, словно зрачки твои вживляют ему под кожу, словно их капают внутривенно. Ты его ожидаешь, как смерти, как болезни опасной - чумы. Только лучше его никого нет на свете, и глаза у него чисты и синее этого неба. Ты бежишь от себя, набирая прыть, бежишь по острию кинжала. Хватит жаловаться и ныть,
когда раздавали смерть,
ты её сама себе выбирала...
Ты всё хранишь в своём сердце - оттого и ползёт, измученное по швам. Скольким людям ты позволяла согреться у огня души, а они превращались в хлам, не предавая смысла твоим словам. Почему до хрипов, до немоты ты заставляла себя страдать? Кто тебя научил его целую вечность ждать и надеяться, что вернётся к ночи или хотя бы к утру. Только как бы тебе не было весело, не получается выдавить ни улыбку, ни злобный оскал. Ты сидишь и тужишься, а линии губ суровы и неподвижны как вершины могучих скал. Разве он тебя искал? Разве он тебя из тысячи выбирал?
Он пытался лечить тебя и на сердце накладывал по субботам жгут, когда приезжал. Говорил:" Из тебя я их выжгу, всех этих дурных людей". Только душа всё равно болит, как бы он ни старался, как бы он тебя не спасал. Он весь проржавел за год - этих долгих 12 месяцев, только сердце твоё не лечится. Он твой личный хирург, кардиотерапевт. Он поднял тебя с колен той весной, завёл часовой механизм, обратил в новый культ, движение, вечный бег.
И ты тянешься всё за ним, как запутанный узелок в канаве. Лучше йогурта по утрам только водка и гренадин. И песни на первом канале. Ты научилась по нему горевать так отчаянно и беспричинно, будто ты - догорающая лучина, зуб удалённый, что продолжает ныть. Будто он твой сердечный приступ, будто он твой смертельный яд. Только вам уже ничего не поможет, не спасёт даже глупая вера в людей. Даже вечный ад. Он ладони устало сложит и уснёт на твоём плече. Только ты на него глядишь, словно зрачки твои вживляют ему под кожу, словно их капают внутривенно. Ты его ожидаешь, как смерти, как болезни опасной - чумы. Только лучше его никого нет на свете, и глаза у него чисты и синее этого неба. Ты бежишь от себя, набирая прыть, бежишь по острию кинжала. Хватит жаловаться и ныть,
когда раздавали смерть,
ты её сама себе выбирала...
