И со временем ты устаёшь от насущных драм, перестаёшь кричать, бить посуду и волю даёшь слезам. Волю даёшь своей преданной памяти, чтобы воскресить события, что разбросаны по углам. Зачем ты всю свою боль выражаешь в стихах? Почему не научишься вместе с нею жить? Тебе нравится мучать себя, страдать; я видела то, как ты лелеешь боль, как ты с ней спишь. Я видела, как бессонница чаще к тебе приходит, она постоянный твой квартирант и гость. У тебя хрупкая кость и очень редкая масть. Ты восприимчива к чужому мнению и пустым словам. Сколько жизней тебе бы не дали, ты всё равно выберешь ту, где каждое утро просыпаешься с ним в одной постели, он хищно закусывает губу, смотрит на тебя кошачьим взглядом, шепчет: "я так люблю..." И замолкает... Затихает всегда внезапно, и ты слушаешь это прерывистое дыханье, медленное сердцебиенье. Ты не в силах сдержаться и целуешь его, прикусывая язык, шепчешь: "Я тоже тебя люблю". Тоже? Разве он тебя любит? Ты, как замкнутый механизм, вечно сходишься на одном, замыкаешься, проводя импульсы по проводкам. Ты сама приручила себя так жить, об одном писать. И дала обет себе - вечно любить и страдать.
Эмоциональный дальтоник - твоё отличие с детства. Только стены сжимаются, забирая весь кислород, чтоб ты не смогла дышать, чтоб врачи написали: причина смерти - кислородное голодание. Остаётся только, растопырив руки, упереться в стенки и, зубы сжимая, кричать. Я помню, с детства у тебя стала развиваться алексия - болезнь, при которой буквы путаются в словах. Тебе трудно писать в чистовик, правка текста - твой лучший друг. И никто не важен, когда ты с ним, никто вокруг. А сейчас тебе не хватает сил признаться, что ни дня не можешь вынести без него. А как же твои попытки начать жить вновь, с чистого листа?
Знаешь, раньше всё было так однозначно, просто. Мы умели ценить других, умели прощать. На местах старых ран образовывались коросты. А теперь мы увидели правду и сами не стали лгать. Не стали укутывать жизнь вуалью иллюзий, не стали годами носить, не снимая, маски. А теперь мы усмирили свой героический пыл, приостыли да сдались в канвой. "Я ещё молодой и пока живой!" - ты пытаешь мне доказать, но кричишь, догоняя, в след. " Мальчик мой, сколько же тебе лет? Почему ты слезами питаешь простынь, подушку; почему перестал бриться, почему перестал ставить акценты на красивых словах и людях? Мальчик, ответь, что с тобой?"
Эмоциональный дальтоник - твоё отличие с детства. Только стены сжимаются, забирая весь кислород, чтоб ты не смогла дышать, чтоб врачи написали: причина смерти - кислородное голодание. Остаётся только, растопырив руки, упереться в стенки и, зубы сжимая, кричать. Я помню, с детства у тебя стала развиваться алексия - болезнь, при которой буквы путаются в словах. Тебе трудно писать в чистовик, правка текста - твой лучший друг. И никто не важен, когда ты с ним, никто вокруг. А сейчас тебе не хватает сил признаться, что ни дня не можешь вынести без него. А как же твои попытки начать жить вновь, с чистого листа?
Знаешь, раньше всё было так однозначно, просто. Мы умели ценить других, умели прощать. На местах старых ран образовывались коросты. А теперь мы увидели правду и сами не стали лгать. Не стали укутывать жизнь вуалью иллюзий, не стали годами носить, не снимая, маски. А теперь мы усмирили свой героический пыл, приостыли да сдались в канвой. "Я ещё молодой и пока живой!" - ты пытаешь мне доказать, но кричишь, догоняя, в след. " Мальчик мой, сколько же тебе лет? Почему ты слезами питаешь простынь, подушку; почему перестал бриться, почему перестал ставить акценты на красивых словах и людях? Мальчик, ответь, что с тобой?"
