Мне тесно взрываться на этом воздухе горячим порохом, тесно. До чего я люблю это чувство перед рывком, чувство полного кипятка, но ещё не кипения. Чувства спокойствия и мгновенного рвения.
Вот сейчас я сижу за столом, и ни один импульс на моём лице не подсказывает, что я скоро взорвусь. Глаза не бегают, они спокойны и мраморны, смотрят насквозь через предметы в одну определённую точку. Лицо моё не искажается в улыбки, не принимает искусственный вид. Оно, как предмет лепки, как гипсовый натюрморт спокойно и правильно. Только внутри закипает эта едкая жидкость, что смердит в особо потраченных ситуациях. И вот остаётся минута, всего минута до извержения моего внутреннего вулкана. Минута перед рывком. Уже в голове моей гудит ревком, моторы заводятся, механизмы пускаются в действие, шестерёнки начинают покорно крутиться. А сострадания нет абсолютно ни в ком. Даже жалости, к человеку.
Самый страшный звук, который я когда-либо слышала, это дрожь в голосе человека, который вот-вот заплачет. Видимо, для остальных это не самый ужасный звук. А я раскаляюсь, и в голосе моём проскакивает эта самая дрожь. До чего ненавижу я это чувство. Это, как мелкая вошь в идеальной шерсти. Я говорю сейчас что-то невнятное, только слова ничего не значат и сбились в ком. И не проглатываются, не выливаются в пару фраз.
До чего я люблю эту ненависть, срывающуюся на визг. И в одно прекрасное утро это чувство, которое разлито в воздухе, заставляет меня выбегать на улицу, распахивая пальто, и кричать во весь голос, как мне не повезло. Голос срывать до хрипа, до немоты и потом рычать. Знаешь мне тесно в этом воздухе на мокром порохе, взрываться тесно и молчать...
Вот сейчас я сижу за столом, и ни один импульс на моём лице не подсказывает, что я скоро взорвусь. Глаза не бегают, они спокойны и мраморны, смотрят насквозь через предметы в одну определённую точку. Лицо моё не искажается в улыбки, не принимает искусственный вид. Оно, как предмет лепки, как гипсовый натюрморт спокойно и правильно. Только внутри закипает эта едкая жидкость, что смердит в особо потраченных ситуациях. И вот остаётся минута, всего минута до извержения моего внутреннего вулкана. Минута перед рывком. Уже в голове моей гудит ревком, моторы заводятся, механизмы пускаются в действие, шестерёнки начинают покорно крутиться. А сострадания нет абсолютно ни в ком. Даже жалости, к человеку.
Самый страшный звук, который я когда-либо слышала, это дрожь в голосе человека, который вот-вот заплачет. Видимо, для остальных это не самый ужасный звук. А я раскаляюсь, и в голосе моём проскакивает эта самая дрожь. До чего ненавижу я это чувство. Это, как мелкая вошь в идеальной шерсти. Я говорю сейчас что-то невнятное, только слова ничего не значат и сбились в ком. И не проглатываются, не выливаются в пару фраз.
До чего я люблю эту ненависть, срывающуюся на визг. И в одно прекрасное утро это чувство, которое разлито в воздухе, заставляет меня выбегать на улицу, распахивая пальто, и кричать во весь голос, как мне не повезло. Голос срывать до хрипа, до немоты и потом рычать. Знаешь мне тесно в этом воздухе на мокром порохе, взрываться тесно и молчать...
