Революция сознания.

Знаешь, город, где я родилась был маленький и совсем далёкий от высоких стеклянных домов, которые упираются в небо, и широких дорог, ведущих в красивую жизнь. Все, кто здесь жил, стремились убежать из этого постылого города и однообразной жизни. Все, кто меня окружал, ненавидели друг друга и эта взаимная ненависть - единственное, что их объединяло. Зачем указывать на изъяны других, постоянно выискивая недостатки? Разве не проще относиться к каждому, кто вас окружает, также, как вы бы хотели, чтобы относились к вам? Я никогда не хотела революции, чтобы лилась человеческая кровь. Революция должна произойти в сознании. Каждый должен изменить себя и поменять своё отношение к миру. Каждый из вас, понимаете?

Любое целое можно разделить на частички. Вот представьте, что каждый из вас - это и есть частичка одного целого замкнутого механизма. Да -да, именно так. И если вы нарушаете хотя бы один закон этого механизма, то рушится не отдельный участок, а целая система. Тогда зачем же вы снова и снова ломаете эти правила? Зачем завидовать соседу, если можно просто порадоваться его успеху?! Если вы будите посылать в этот мир радость, то она к вам вернётся, во сто крат сильней. Если же вы заполняете свою жизнь негативными эмоциями, то вы никогда не сможете разбогатеть, похудеть к лету, найти вторую половинку и так далее.

Мы не выживем, если врозь.

Давай, с твоего позволения, начнём жить в обоюдном, всепоглощающем эгоизме. Знаешь, доверие так быстро не возвращается. А в моём случае ты потерял его насовсем. Ну что, доволен этим? Доверие, как сломанные руки; может, потом, когда пролетят года и залечат раны, я захочу обнять твоё тело, но уже не смогу. Эта боль заполнила душу мою до самого края. Я теперь вместе с нею живу и делю кровать одноместную, завтрак, обед и ужин. Я знаю, что можно чувствовать, когда юная нежность обращается в камень. А камень, знаешь, это тебе не метал - его огнём не расплавишь. Я теперь знаю, что значит "насмерть" и "без возврата". Я поняла это через долгие годы, когда на войне потеряла родного брата. Я бы могла за него отдать жизнь, а он прострелил мне ногу. И теперь доверие, как бумага, смято. Я никому не верю. Я навсегда запомню то серое небо и гаснущий день в лучах красного солнца. Я навсегда запомню запах сырой земли и травы, и воздуха после долгой грозы. 

И теперь эта боль, о который ты мне напомнил, возродила мысли о той потери. Я твердила себе неустанно: "Забывайте забывших вас. И предательство никогда не прощайте!" Только сердце моё всё любило. Оно любило в тебе то, что ненавидело в остальных. И теперь я пропитана вся этой болью. Такой сумасшедшей, разбивающей все мечты. И теперь мне приходится жить, каждый день улыбаясь людям, как будто всё в норме; но нести в груди свинцовой тяжести крест - моё несчастье. Да, я несу в сердце маленький кусочек от той огромной любви к тебе. Когда-то она была огромной кустистой розой и каждый день дарила мне аромат... 

Знаешь, я всё, что тебе надоест. Наслаждайся этим. Потому как писать о тебе есть муки, но и высшее наслаждение. Потому как я живу лишь от встречи к встречи. Ты же знаешь, что мне тебя так предательски мало. Знаю, куча женщин тебя любило бескрайне сильно, я попробую, как умею. Дай мне руку, и мы полетим, я обещаю. Мы полетим в наше рассветное небо, совершенно чистое, как душа младенца. Только, когда нам до седьмого осталось всего одно небо, я начинала кричать и пыталась нажать кнопку "стоп". Да, я боюсь любить тебя на износ, и вообще, я просто боюсь любить... Посмотри, какая пара вышла из нас?! Ты такой, как вода родниковая и, наверное, честный, но пуст внутри. Смотришь так, что нельзя оторвать и глаз. Смотришь и меня прожигаешь насквозь, словно я не твоя, не чужая -ничья. Мы не выживем, если врозь. 

Пусть все услышат моё молчание.

У меня нет никого. Совершенно никого, кому я могла бы позвонить в три часа ночи и сказать, что мне нужна помощь. Один случай из жизни всё показал, и теперь я возвожу новые, ещё более неприступные, границы. Той ночью я шла одна посреди такого родного мне и знакомого города, только все дома и здания были чужими. Они были спокойными и молчаливыми. Они так же молчали, когда я слёзно вещи бросала в рюкзак и сбегала из дома. У меня проблемы с доверием, и поэтому, если я сказала, что верю тебе, дорожи этим. И не заставляй меня пожалеть хотя бы раз. Я всё шла домой, и много мыслей во мне томилось. И уже слетала набойка, но я волновалась, чтоб не сломался каблук. Ночь была тёплая. Я уже потеряла счёт тем машинам, которые останавливались возле обочины. Я прошла шесть километров. Совершенно одна. И теперь мне, наверное, будет легче писать про полёты из окон. И проза станет ещё тяжелее для вашего восприятия. Слишком много печали? Простите, прощайте меня, но о другом я писать не умею.

У меня никогда не было верного друга, такого, чтоб всё можно было ему рассказать. А я бы больше всего не свете хотела бы иметь одного друга. Чтоб прийти к нему, лечь на колени и плакать... Чтоб он был единственным, кто знал, что я слабая. Да, да, именно слабая! Хоть и сам асфальт теперь для меня пьедестал. Чтоб можно было ему позвонить, когда слова налетают беспощадным роем друг на друга, и просто начать говорить. Я хочу такого друга, чтобы я позвонила ему и сказала бы лишь одно "приезжай". Чтоб я произнесла это дрожащим голосом, кинула трубку, бросила тело своё на кровать и горло залила коньяком (хотя, я ненавижу коньяк); а он уже стоял под железной дверью и жал пальцем на громкий квартирный звонок.

 Человек приходит в эту жизнь один и уходит из неё тоже один. А я даже сейчас, отмеряя свой путь на карте, шагаю без никого. Иду прямо, а за мной тащится, голову вниз склоня, тишина, пустота и горечь. И вы скажете, милая, разве тебя никто не любил? Никто не жалел, на грел на горячей груди над бешеным стуком сердечным? Только руки опущены... Что там руки, сердце упало. Если хотите со мной говорить о счастье, то, пожалуй, не в эту кассу. Если же, захотите узнать о грусти, о страшном ( о том, про что остальные молчат), я начну... Знаешь, одиночество - это совсем не страшно. Страшно в двадцать один или три умереть от рака. А ещё мне страшно не спать по ночам от грызучей боли, что мою плоть разрывает когтями. "А ты роешь могилу от слов: "Уволен",или "Лучше остаться с тобой друзьями". Страшен выбор — идти собирать бутылки, или сразу идти на торговлю телом. Страшно видеть, как мир в себе носит злобу, как друзья обменялись ножами в спину..." Ты ещё тут? Ты ещё хочешь слушать?

Только я ненавижу рассказывать о себе. Могу лишь сказать, что не люблю шумных компаний и всегда пью без сахара. А пишу, наверное, когда совсем нет сил на что-то другое. Или когда муза моя приходит под утро с бара пьяная и небритая. Когда шепчет на ухо мне предложения складные, строки с рифмами, а я не могу ничего внятно записать, потому, как чувствую запах лишь перегара... А если хочешь узнать о боли, то обратись к моему врачу. Он недавно вырезал опухоль из груди, не скажу, чтобы стало легче. Звали ей любовь. И теперь мне остаётся писать лишь о чём-то вечном. И считать, будто смерти нет, будто она пустой стариковский гон. Знаешь, я пришла этой ночью домой и одежду, словно шкуру, с себя сняла. Господи, кем я стала и кем была? Я не помню. Знаю лишь об одном, что теперь у меня нет никого. Кроме гордости, беспощадного одиночества и ребра бокала.

И глаза мои стали печальнее. Пусть все услышат моё молчание.

Ты болишь у меня внутри.

Вдруг стало тебя так много в сердце моём измученном и больном, что казалось любовь перейдёт черту ватерлинии, и наш корабль пойдёт ко дну. Ну же давай доплывём хотя бы до ближнего берега, потерпи чуток! Хотя датчики показывают, что это конец; предел риска щупает пульс на тонкой руке. Этот безумный мир живёт и движется благодаря нам, тому что мы дышим и существуем; только хватит писать и звонить, ты пойми. Ты болишь у меня внутри... Когда я замолкаю и хватаюсь ладонью за горло, ты его разрываешь, моё розовое горло. Когда вскакиваю ночью с постели, в холодном поту, мне снишься ты, танцующий не со мной. Только ты живёшь давно без меня, и ладно. Поиграли в любовь и хватит. Знаешь, я небрежность твою прощаю, пожалуйста, уходи. Уходи, и никогда не оглядывайся назад. 

Я же помню, как сотни женщин тебя любили. И не видели той несчастной души, что ко мне приходила вечером и просила немножечко кофе и поцелуй. И любили тебя до безумия сильно, безрассудно, как в старом кино. Ну, а я же такая паскуда, я любить никогда не умела. Я тебя презирала, смеялась и в туфлях прыгала на кровать. Знаю, это жутко тебя бесило. Я же, наивная, иногда целый день сидела, уткнувшись в книну; и врала, что совсем не щемит в груди, что совсем не болит. Но сегодня чувствую, слева, под рёбрами что-то заново ожило, стучит. Только я ненавижу тебя, за всё боль причинённую и обиды. Ненавижу за всю твою ложь. Только знай, если ты когда-нибудь упадёшь, я буду первой, кто подаст тебе руку.

Руку, которую ты однажды сломал...

Писать, оставляя чернильные пятна.

На моей несчастной прозе, которая пишется о безответной любви или о самой себе же, можно было уже давно сколотить целое состояние. Только я не пишу для публики. Я пишу для того, чтобы выплёскивать всё ту гадость, что накапливается внутри. Я пишу, чтоб мне легче спалось, думалось или дышалось. Нет, я совершенно не пытаюсь вызвать жалость, даже зародыш её я отвергну сразу, если такой возникнет. Если нравится, просто читайте. Просто находите себя в этом же состоянии. Моя политика такова: я считаю, что в мире всё возможно, но это всё даётся большим трудом. Каждый в чём-то талантлив, нужно только пробовать и совершать иногда безбашенные поступки. Всё зависит от нас самих. И это действительно так. Следуйте за своей мечтой, и никому не позволяйте сломать ваш внутренний стержень.

Мама никогда не поддерживала меня в увлечениях. Да и что говорить, она в меня даже не верит. И когда я по вечерам садилась написать что-нибудь в свой блог, она твердила, что нужно учить английский, а ещё меня ждёт куча других дел. Да, я согласна, учить языки - это безусловно важно. Только это можно делать в любое время суток, а писать нужно только тогда, когда хочется. Когда приходит вдохновение и толкает тяжёлые мысли, как старые вагоны, на колёсах времени. Мама никогда меня не понимала и не радовалась тому, чем я занималась в своё свободное время. С её стороны я всё своё детство слушала только глупые необоснованные упрёки, которые убивали во мне всякую надежду и веру в себя. И тогда мне казалось, что лучше бы она и вовсе не знала про моё увлечение. Понимаете, я не требовала от неё ничего, ничего, кроме малейшей доли уважения. Но и этого я не получила.

Знаете, тогда я превратилась в настоящее чудовище, готовое убивать. Конечно, не в прямом смысле этого слова. Я научилась убивать морально других людей. И это у меня хорошо получалось. А тех, кто пытался приблизиться ко мне хоть на шаг, я гнала навсегда из жизни, как глупую собачонку, которая лезет под колёса. Я стала замкнутой в себе и разучилась доверять людям. И стала каждого, кто встречался на моём пути, проверять; и, конечно, они не проходили и первый этап моих испытаний. Так я стала существовать совершенно одна. Мне предстояло сделать девять шагов до своей мечты. И я начала идти против ветра и всех обстоятельств. Совершенно одна против всех.

Адольф Гитлер, как известно, рисовал необыкновенные картины, и, возможно, он бы стал знаменитым художником, если бы в начале пути в него бы немного верили. Но люди, склонные к эгоизму, не приняли его в художественный университет. Всё бы сложилось иначе, и, скорее всего, что наша планета не знала бы Второй мировой войны. Я же хочу стать писателем. И если я им не стану из-за родителей, то уничтожу всякое будущее, которое было бы способно приносить мне радость и удовольствие. Я считаю, что любая профессия, если прикладывать максимум усилий, может приносить хороший достаток. Но я хочу получать наслаждение от работы. Я хочу каждый день приходить туда с улыбкой на лице и нести радость людям. Я хочу быть редактором книг, газет или журналов - неважно. Я хочу просто связать свою жизнь с тем, где бы ценилось искусство изверженья слова. Я бы хотела писать книги. Думаю, что это были бы интересные романы или же я бы ушла целиком в фантастический жанр. Я хочу, я желаю рассыпать  вдоль тропинки своей стихи. Я хочу, что бы меня читали и думали, что читают всё про себя. 

Я хочу писать, оставляя чернильные пятна. 

"И писать надо так, как будто бы смерти нет. Как будто смерть - тупой стариковский гон". 

Все истории всемогущества так заканчивались.

"Вы не любите говорить о себе, не правда ли?
А я даже думать о себе не люблю".

И теперь, когда сам асфальт для меня пьедестал, я начинаю громче кричать в толпу, чтобы голос совсем охрип. Я стою на нём, словно глиняный голем - пуст, я иду с факелом надо лбом, ослепляя светом, по канатам натянутым между прошлым и будущим. Сам канат, как вам кажется, и есть само настоящее. Если я сорвусь вниз - погибну. И теперь, когда небо мне дарит крылья, я свободна, и никто не имеет право меня судить. Разве они знают, сколько стоило мне ремесло? Разве знают, сколько раз я кричала и плакала? Они видели только триумф,
сложенный из моих побед. Они не ведали цену, которую я платила. И теперь, когда я меньшусь от собственного величия, я хочу прокричать так гордо и самоотверженно, как айсберг, обречённый на смерть, что человек волен сам творить свою судьбу. И никто, никто, я повторяюсь, кроме него, не может создавать или рушить счастье.

Я долго скиталась в поисках талисмана, который бы смог мне указать верный путь. Только я ничего не нашла. Потому как я и есть этот самый талисман, и ты, и даже вон тот пожилой старик в углу - он сам для себя и ребус, и путеводная карта. Я нашла точку опоры, теперь переверну мир. Потому что границ не существует, они лишь в нашем сознании. А самый страшный враг - это сомнение. Из-за него мы теряем то, что могли бы получить; из-за него мы боимся сделать что-либо, даже не попробовав. Никогда не нужно сомневаться в себе и в своих силах. Неуверенность разрушает возможности. Лучше сделать и ошибиться, чем сидеть сложа руки. Да, я дала волю действиям, и теперь слышно, как кровь струится по венам, генерирую двигатель вечного разума. "А вообще, если ум - это крест, то мучительно сходят с креста. Если ум - это трап, то легко дефилируют с трапа". Я давно осознала это, но смириться никак не могу. С самой первой весной, равноценной победной потери, смертельной, я осознала, что ум - это крест. Только ум, как горная трасса, я стою на её вершине. И пока я стою на своих двух, значит, жива ещё, я цинично бросаю взгляд в пропасть. Расскажи, как там, внизу?

Если ум ограничивает зону общения, то я предпочла быть совершенно одной. Без друзей и любимых, и только так. И всякого, кто попытается хоть раз ступить за порог, за мою язвительную черту или грань бокала из хрусталя я вышвырну, как собачонку. Потому, как хочу слушать, как шумит моя тишина, расползаясь по стенам комнаты мелкой вибрацией. Потому, как хочу слушать музыку, что грызёт моё горло розовое и желает перекусить хребет. Да, слабые позвонки еле держатся на своей оси. Только меня уже очень трудно сломать. Знаешь, я и не такое видала, я из худшего вылезала и всегда оставалась суше своих гусынь. То, что обычно кромсает людей на части, лишь щекочет мои пятки. И теперь, когда у меня есть собственный пьедестал, я бросаю перчатку всем вам, умеющим только жаловаться на жизнь и ныть, и не умеющим по сторонам глазеть и мечтать.

Только время воюет по-прежнему с моей юношеской ноготой, наивностью и с нетерпением рваться в бой. Время взялось калечить, а не лечить. И теперь, когда воспоминания бурят мои прочные стены своей тоской, мне становится труднее вдыхать кислород. Знаешь, просто лёгкие воздух не набирают. И теперь мне приходится иногда неметь, иногда ударять под дых. Чтобы жить, приходится выживать. Теперь вместо крови густая ртуть, заполняющая собой всю плоть. Да, вижу, что я распорота, словно сеть, только нужно идти вперёд. Я всё чаще теперь надеваю радостное лицо. Как костюм, сверкающий в свете ламп, блестит не улыбка, а мой оскал. И теперь, когда повседневность резко теряет в качестве, я кричу тебе, спрашивая, что там, внизу. Я не уроню над бровями факел, я никогда не прыгну к тебе со скалы.

Знаю, все истории всемогущества так заканчивались...

Ты никогда не узнаешь.

Солнце оранжевым струйным блеском сползает со стенок, и гранатовым соком льётся между высоких домов. Солнце лучами, как змеями, выползающими из ям, обволакивает пятиэтажки словно белые льдины. И кирпичные глыбы вдруг обретают душу, и цвет, и значимость. В небе высоком почти нет облаков, путь свободен, и можно лететь. И можно лететь, не шагать по продрогшей аллее, не глазеть на пустые лица прохожих, не смотреть на мелькающие трещины асфальта. Да, можно просто лететь, сквозь земную суету. Знаешь, утром кофе немного горчило, а теперь я чувствую только солёность. Солёность от слёз, которые медленно катятся по щекам. Знаешь, мой день до секунды расписан, составлен план - я по нему живу. Только мир нестерпимо прекрасен, и мне нужен хотя бы миг, чтоб остановиться и оглядеться по сторонам. Мне нужен миг, чтоб понять, как сильно я люблю эти пятиэтажки, между которых где-то я потеряла детство. Между которых, в тени у подъезда, оставила юность. Мир нестерпимо прекрасен! А я ослепительный айсберг среди тающих льдин, плывущий к своей мечте.

Я гордо несла себя и свою осанку в степь. В степь вечернего города, который застыл посреди телефонных гудков. А солнце уже опускалась за горизонт и красило небо в алый, оранжевый и фиалковый цвет. И ты никогда не увидишь такое небо, багровеющее у края, которого нет. Ты никогда не узнаешь, что ежесекундно моё сердце отстукивает рифмы к твоему имени. Я спокойно пройду сквозь знакомые мне дворы и присяду где-то на той скамейке, куда мы ходили прошлым летом. И увижу как ночь накрывает город, посмотрев на звёзды, я подумаю о тебе. Только ты никогда не узнаешь, что каждый вечер я буду туда возвращаться и перечитывать небу, воздуху, звёздам, скамейке, подъезду, качелям, берёзам стихи, написанные тебе. Только я горда, как бешеная волчица, я не сомкну глаз, пока не потухнут звёзды. Помнишь, это те самые звёзды, под которыми мы целовались тем летом? А теперь никто не сжимает мою ладонь, простуженную от холодного ветра.

Только ты никогда не узнаешь об этом...

Бернардет и Джокер

Он любил её, больше жизни своей любил. И если любовь - ремесло, то он измотался до самых седин и протёрся, как медный сосуд, до яркого блеска. Джокер был ничем не примечателен: обычный писатель, который изредка, якобы для вдохновения, писал картины. Известно только то, что основную часть его картин составляли портреты, а именно, он рисовал Бернардет, и лишь иногда себя рядом с ней. И картины эти были, знаете, живыми, потому что каждый глаза, увидевшие их, не могли этих красок. Не могли забыть обычных линий, из которых складывалась целая жизнь одного человека. И сердца останавливались рядом с мастерскими полотнами, замирали в трепетном ожидании повторения этого бархатного чувства. Картины мастера никогда не хранились в музее, они лишь украшали комнаты его дома в скромных рамках из светлого дерева. И писал больше, как кажется, для себя, чтобы легче стерпеть все разочарования, которые приходятся на жизнь одного человека. Словом, мне не потребовалось много времени, чтобы описать одного самого обычного человека. 

Она его называла Джокером, потому что он умело раскидывал карты перед жизнью, словно перед игрой. А Джокер уже давно свыкся с эти прозвищем и охотно откликался, когда по утрам тихим шёпотом Бернардет его так называла, запуская свои длинные пальцы в его слегка вьющиеся волосы; и, когда в шумной компании, где он бывал очень редко, его имя произносилось одновременно несколькими пьяными голосами. Бернардет - девушка, по красоте превосходящая запах сирени, цветущей в мае. Она всегда произносила это имя на выдохе. И казалось бы, что они жили в полной идилии, только уже не вместе. Его любовь давно съехала к маме, и Джокер перестал писать, только сидел каждый день у окна, и слёзы не засыхали на щетинистых грубых щеках. 

Сегодня, именно в этот день, он решил позвонить ей, девушке с цветом глаз зелёных сапфиров. Медленно набирая номер, который он знал наизусть, Джокер впервые в жизни сомневался; им овладел страх и боязнь того, что она просто не захочет его слышать, никогда. Но сомневаться было поздно, гудки волнами наплывали друг на друга и нарушали привычную тишину. Им овладела детская радость, когда на другом конце провода Джокер услышал знакомый голос. И впервые он так боялся той звонкой тишины, к которой привык. Они разговаривали где-то около часа, но с каждой минутой он понимал, что игра стремительно мчится к финалу, трагическому финалу. Про таких людей, как он, часто говорят, что они живут с трагедией в крови, и это действительно так. Бернардет, пересиливая свою гордость, за которую убивают, сама попросила о встрече, вероятно, о последней встрече. И вот, в назначенное время Джокер был на месте и покорно ждал, потому что ожидание - единственное, что ему осталось. В этот момент, впервые за два месяца, мастер начал писать...

Лёгкой поступью, в белом платье, которое аккуратно подчёркивало родинку на плече, шла Бернардет. В руках она держала книгу - роман, который написал Джокер, когда они ещё были одним целым. Она осторожно села рядом, запустив в волосы тонкие, с остро отточенными ногтями, пальцы; перечитывала написанное, нараспев и громко повторяла отдельные фразы, которые её нравились и говорила, что в этом романе вся её жизнь. Как вдруг она захлопнула книгу и сказала, что теперь не хочет быть с мастером. Растерянный, окаменевший от неожиданности, чувствуя острую боль на сердце, он молча сжал руки Бернардет  и посмотрел на её заплаканное лицо, расплывающееся в искусственной улыбке. Джокер долго смотрел на её застывшие, покрасневшие от слёз глаза, не зная, что сказать. В тот миг ему казалось, что любовь не удалась потому, что очень сложные обстоятельства обступили её со всех сторон, и это снова был тот сложный мир, перед которым немым мальчиком он застывал в каком-то оцепенении.

Вероятно, в какой-то момент в разбитых сердцах перестали транслировать подлинное искусство...

В тридцать лет.

Знаешь, однажды я начну говорить всё меньше о тех вещах, которыми больше всего дорожу. И буду говорить через силу, потому что прошлое будет сидеть комом в горле, я и буду сыта своими же собственными разговорами. Знаешь, когда-нибудь я перестану писать про любовь, потому что мои чувства окончательно иссякнут. Возможно, я перестану противостоять толпе и быть одной против всех. Я перестану кричать о свободе и равенстве, которое способно разрушить устойчивую модель привычной нам с вами жизни. Да, если я выдохнусь, как спиртовая настойка, я действительно перестану писать, усыпая свою тропинку паршивыми стишками. Я перестану громко спорить в барах, пытаясь доказать собственную уникальность и правоту; и у меня пропадёт всякое желание на радость, которую я так старательно выкраивала из жизни и прятала под сердцем. Да, когда-нибудь я устану, потому что пойму: я уже тридцать лет добивалась того, чтобы меня начали слушать; потому что тридцать лет я считала только себя единственной правой, а всех остальных просто не замечала с вершины своего пьедестала.

Да, вы правы, ровно в тридцать лет, всё становится скучным и противным. И жизнь, как старый изношенный халат: жаль выбросить, но и совестно оставить. И теперь, пора задуматься, почему я до сих пор ничего не значу, ну хотя бы для самой себя. Чего я добилась? Что у меня в жизни было, кроме пустых разговоров о политике, искусстве и вечной любви? Которые только сейчас умолкают. Я прекращаю говорить. И когда-нибудь я совсем замолчу. Потому что мне будет достаточно тёплого пледа, обволакивающего моего тело, чтобы согреться и крепко заснуть. Крепко заснуть и забыться о том, что тревожит неспокойную душу. И когда-нибудь мне будет достаточно выпить один стакан виски, чтоб не расплакаться, перечитывая старые письма. Я никогда не стану счастливой женщиной, я никогда не перестану бежать. Бежать от людей и, в первую очередь, от самой себя. 

Знаешь, каждый год я себя разбивала на сотни рифм, только это было впустую. Я кромсала жизнь свою по событиям, словно это дорогостоящее ценное полотно, и записывала в книги, которые потом охотно продавались в знакомых мне магазинах. Я забывала о том, что те, кто смотрит сквозь, неважно что, сквозь призму сознания или времени, никогда не увидят истину, подлинный смысл. Но, пока в голове у меня остаётся хоть единая мысль, я готова за неё бороться. Я готова хоть в огонь, хоть в воду, хоть на растерзание глупой толпы. Только я незаметно сгораю среди бутафорских звёзд, пока небо дрожит, и земля вместе с ним дрожит. Но, пока в голове остаётся мысль, я готова за ней идти до конца. Я готова за неё умереть.

"Знаешь, ум – это крест, а для женщины – ноша вдвойне. Неподъемный багаж, даже горб. Разновидность уродства. Я боялась его, как боятся высокого роста, выпрямляясь в окопе на каждой последней войне. Я пыталась скрывать. Я безмолвно считала до ста, зажимая слова, чтоб себя ненароком не выдать; плюс костюмы и грим – от типичных ошибок привита. Первый взгляд констатировал факт: безупречно проста." Я боялась быть искренней и настоящей, мне казалось, что я не жила. А теперь, вы знаете, на календаре этот год, когда мне исполнится тридцать, и я пойму, что такое усталость. Я пойму, когда уже ничего не хочется, и от скуки опрокидывает на спинку кресла или дивана, и уже ничего не осталось, кроме того, как жаловаться на бездарно прожитую жизнь. Только в этом возрасте ум - не крест, а важная шляпа на кудрях, которая придаёт важности и морщин. Я твердила себе всю жизнь - не снимай. Только мне тридцать лет. Я устала её нести и сняла...

Я пыталась, но не смогла.

И вот Бог выводит ровным каллиграфическим почерком арабскую вязь про одну девчонку, что задумал создать. Только она пока что не родилась, потому, как проживает бездарно жизнь и шагает только на поводу страстей. Но, когда закончатся строки, понадобиться огонь, и мягкая глина будет плавиться, обжигая большую ладонь. Он создал сильную, как он сам, только живую плоть, способную рвать и метать. Он создал ту, которая есть создание, и сама может новое создавать. Получился голем из глины и плавленой стали, совсем пустой. Только, чтобы его не подвести, она должна себя убеждать быть смелой, как Данко, который сердце горящее вырвал пальцами из груди и бросил в слепую толпу; чтобы путь освещать. Да, она должна быть свободной внутри себя и не бояться врагов, вышагивающих из пустоты. Она должна быть лучше, чем сам Господь, а иначе, зачем он её создавал? 

Только теперь тебе приходиться слушать о том, что я не могу сделать или про то, что даётся большим трудом. Разве ты знал о свойстве моём таком? Я ещё ничего не умею, Господи, но обещаю, что научусь. Я научусь рисовать, как видит мой глаз, а ещё хоть немножечко, но любить себя. Только сначала мне придётся помотаться по старым барам, прокуренным клубам в поисках мнимого счастья; счастья, которое не за горами, а за морями и океанами. Знаешь, Господи, я ещё ничего не умею, кроме того, как дорогу свою усыпать стишками паршивыми, да всё про любовь. Я, наверное, про другое писать не умею. Ну ничего, я смогу, я справлюсь. Справлюсь, потому что ты дал в мои руки весь мир и сказал: "Дерзай! Соберись, ты же сильная и начни творить чудеса, повторяя за мной". 

"Но, когда я вернусь на небеса, что я смогу сказать? "Мой заветный Бог, я прошла миллион дорог, я промокла, я сама только пыль и смог, и смола. Я пыталась, но я не смогла..." 

Обещай простить. 

Навсегда расстались.

И со временем всё обернулось каким-то трэшэм,
Ты еле собрал обломки мыслей и позвонки скелета,
Потому что пригрел на шее змею - утешил;
И теперь закатал рукава, и острей заточил штиблеты.

Ты свободен, потому как разорваны нити между сердцами,
Я обрываю канаты, и всё становится гадким прошлым.
Только, если уходишь, прошу, не хлопай дверями;
И прочти в глазах моих робкое слово "может".

Ставлю жирную точку и выдыхаю - пора прощаться.
И к чему в сотый раз задавать бессмысленные вопросы?
Всё стёрлось в рутине жизни, и давно убежало счастье;
И вроде бы ничего не случилось, но глаза наполняют слёзы.

Времени стало гораздо меньше, чтоб добежать до кровати
Из раздевалки, скидывая попутно платье, бельё - одежду.
Мазолят глаза разбросанные документы, отчёты и бланки;
И ты ничему не веришь, теряя кусочек души и надежду.

А любовь умирает в саду под спелой вишней,
И вроде бы нет моментов, чтобы до дрожи,
И я, наверное, стала совсем ненужной и лишней...
Нежность пронзает сердце, и розовеет небо - мороз по коже.

И вроде бы молод, но уже опрокидывает усталость
На спинку кресла или дивана в скучном зале.
Наши детские сказки украли, нам ничего не осталось;
И о том, что мы выросли, нам не сказали.

Я понимаю, проходит не всё и не сразу,
И нужно долго ловить рассветы, чтобы поймать
Тот самый, багровеющий у краёв, и стразы
На лепестках распустившихся роз сорвать.

Мы расходимся, подари мне один поцелуй на вечность,
Пусть системы рухнут, и вспыхнет пламя;
Пусть ты из пепла воскреснешь, как птица Феникс!
Знаешь, только это конец, мы навсегда расстались. 

Аромат настоящего лета.

"Я желаю тебе забыться. Мной забыться. Из сотни – в ряд.
Ты полюбишь читать стихи, что пропитаны сном и мятой.
Ты меня веселишь, распыляясь на всех подряд.
А теперь – режиссер с хрипотцой произнес роковое «снято»..."

Знаешь, это лето цвета твоих волос, русых, шёлковых прядь за прядью. А я по прежде образ твой прячу в уме и храню под заплаткой на сердце. Знаешь, я помню нежно-оранжевый абрикос, который струился светом и отлично смотрелся в моих ладонях, словно янтарный камень в золотой оправе - из сотни я запомнила именно этот цвет. Знаешь, я помню, когда солнце лучами касалось крыш, и мы бегали по траве, обливаясь прохладной водой из бутылок. Да, мы бегали босиком, и тогда нам казалось, что счастье рядом. За полем маковым город виднелся, с запахом как мускат. Он был измят и, наверное, пьян, потому как машины катились туда со скоростью маленьких обезьянок, кушающих банан. А ещё я помню прогулки по лесу, когда я могла уходить туда и пропадать часами между деревьев. И мне казалось, что время останавливалось, и я попадаю в вечность. Такую далёкую и непостижимую. 

А помнишь, как звёзды сверкали, будто бы ты стоишь, и целый мир перед тобой открыт, и он ждёт, что ты закричишь. Закричишь от счастья! Помнишь, как я куталась в старый плед и ложилась виском на твоё плечо, чтобы мне было легче заснуть? И тогда я начинала читать стихи, голос мой становился нежен, тих и как-будто смят. А тебе было достаточно пару глотков тёплого воздуха, чтобы вновь окунуться в дивный тот аромат. Аромат настоящего лета. Ты его помнишь? А теперь что тебе от меня осталось, пару пропущенных вызов на мобильный? Пачка измятая сигарет и половинка жвачки, которую ты хранишь, как память последней встречи.

А теперь наступило лето, и, должно быть, душа поёт. Только я желаю тебе забыться, мною забыться. Знаешь, я тут жгу нас мирок, этот карточный домик давно обратился в прах и распался лишь на минуты. Знаешь, на те единственные минуты, что когда-то связывали наши сердца и нас в одно целое. И я слышу, как ты молчишь, как глядишь на пустой экран, думаешь, что не позвонишь, только пальцы сами набирают знакомый номер. Наше лето кончилось в прошлом году, а ещё его докурил февраль, окончательно; и унёс с собой, как сотни писем, ждущих адреса, а затем отправления. Вечно ждущих: "Ну когда он возьмёт листок и начнёт писать". Знаешь, я желаю тебе всего, не желаю только себя. Я хочу чтоб ты шёл, не сбавляя солдатский шаг и не оглядываясь назад. Будто ты всё сказал, что хотел сказать. А ещё я желаю тебе неметь, иногда ударять под дых. 

Я желаю тебе всего, не желаю только себя.