Он любил её, больше жизни своей любил. И если любовь - ремесло, то он измотался до самых седин и протёрся, как медный сосуд, до яркого блеска. Джокер был ничем не примечателен: обычный писатель, который изредка, якобы для вдохновения, писал картины. Известно только то, что основную часть его картин составляли портреты, а именно, он рисовал Бернардет, и лишь иногда себя рядом с ней. И картины эти были, знаете, живыми, потому что каждый глаза, увидевшие их, не могли этих красок. Не могли забыть обычных линий, из которых складывалась целая жизнь одного человека. И сердца останавливались рядом с мастерскими полотнами, замирали в трепетном ожидании повторения этого бархатного чувства. Картины мастера никогда не хранились в музее, они лишь украшали комнаты его дома в скромных рамках из светлого дерева. И писал больше, как кажется, для себя, чтобы легче стерпеть все разочарования, которые приходятся на жизнь одного человека. Словом, мне не потребовалось много времени, чтобы описать одного самого обычного человека.
Она его называла Джокером, потому что он умело раскидывал карты перед жизнью, словно перед игрой. А Джокер уже давно свыкся с эти прозвищем и охотно откликался, когда по утрам тихим шёпотом Бернардет его так называла, запуская свои длинные пальцы в его слегка вьющиеся волосы; и, когда в шумной компании, где он бывал очень редко, его имя произносилось одновременно несколькими пьяными голосами. Бернардет - девушка, по красоте превосходящая запах сирени, цветущей в мае. Она всегда произносила это имя на выдохе. И казалось бы, что они жили в полной идилии, только уже не вместе. Его любовь давно съехала к маме, и Джокер перестал писать, только сидел каждый день у окна, и слёзы не засыхали на щетинистых грубых щеках.
Сегодня, именно в этот день, он решил позвонить ей, девушке с цветом глаз зелёных сапфиров. Медленно набирая номер, который он знал наизусть, Джокер впервые в жизни сомневался; им овладел страх и боязнь того, что она просто не захочет его слышать, никогда. Но сомневаться было поздно, гудки волнами наплывали друг на друга и нарушали привычную тишину. Им овладела детская радость, когда на другом конце провода Джокер услышал знакомый голос. И впервые он так боялся той звонкой тишины, к которой привык. Они разговаривали где-то около часа, но с каждой минутой он понимал, что игра стремительно мчится к финалу, трагическому финалу. Про таких людей, как он, часто говорят, что они живут с трагедией в крови, и это действительно так. Бернардет, пересиливая свою гордость, за которую убивают, сама попросила о встрече, вероятно, о последней встрече. И вот, в назначенное время Джокер был на месте и покорно ждал, потому что ожидание - единственное, что ему осталось. В этот момент, впервые за два месяца, мастер начал писать...
Лёгкой поступью, в белом платье, которое аккуратно подчёркивало родинку на плече, шла Бернардет. В руках она держала книгу - роман, который написал Джокер, когда они ещё были одним целым. Она осторожно села рядом, запустив в волосы тонкие, с остро отточенными ногтями, пальцы; перечитывала написанное, нараспев и громко повторяла отдельные фразы, которые её нравились и говорила, что в этом романе вся её жизнь. Как вдруг она захлопнула книгу и сказала, что теперь не хочет быть с мастером. Растерянный, окаменевший от неожиданности, чувствуя острую боль на сердце, он молча сжал руки Бернардет и посмотрел на её заплаканное лицо, расплывающееся в искусственной улыбке. Джокер долго смотрел на её застывшие, покрасневшие от слёз глаза, не зная, что сказать. В тот миг ему казалось, что любовь не удалась потому, что очень сложные обстоятельства обступили её со всех сторон, и это снова был тот сложный мир, перед которым немым мальчиком он застывал в каком-то оцепенении.
Вероятно, в какой-то момент в разбитых сердцах перестали транслировать подлинное искусство...
Она его называла Джокером, потому что он умело раскидывал карты перед жизнью, словно перед игрой. А Джокер уже давно свыкся с эти прозвищем и охотно откликался, когда по утрам тихим шёпотом Бернардет его так называла, запуская свои длинные пальцы в его слегка вьющиеся волосы; и, когда в шумной компании, где он бывал очень редко, его имя произносилось одновременно несколькими пьяными голосами. Бернардет - девушка, по красоте превосходящая запах сирени, цветущей в мае. Она всегда произносила это имя на выдохе. И казалось бы, что они жили в полной идилии, только уже не вместе. Его любовь давно съехала к маме, и Джокер перестал писать, только сидел каждый день у окна, и слёзы не засыхали на щетинистых грубых щеках.
Сегодня, именно в этот день, он решил позвонить ей, девушке с цветом глаз зелёных сапфиров. Медленно набирая номер, который он знал наизусть, Джокер впервые в жизни сомневался; им овладел страх и боязнь того, что она просто не захочет его слышать, никогда. Но сомневаться было поздно, гудки волнами наплывали друг на друга и нарушали привычную тишину. Им овладела детская радость, когда на другом конце провода Джокер услышал знакомый голос. И впервые он так боялся той звонкой тишины, к которой привык. Они разговаривали где-то около часа, но с каждой минутой он понимал, что игра стремительно мчится к финалу, трагическому финалу. Про таких людей, как он, часто говорят, что они живут с трагедией в крови, и это действительно так. Бернардет, пересиливая свою гордость, за которую убивают, сама попросила о встрече, вероятно, о последней встрече. И вот, в назначенное время Джокер был на месте и покорно ждал, потому что ожидание - единственное, что ему осталось. В этот момент, впервые за два месяца, мастер начал писать...
Лёгкой поступью, в белом платье, которое аккуратно подчёркивало родинку на плече, шла Бернардет. В руках она держала книгу - роман, который написал Джокер, когда они ещё были одним целым. Она осторожно села рядом, запустив в волосы тонкие, с остро отточенными ногтями, пальцы; перечитывала написанное, нараспев и громко повторяла отдельные фразы, которые её нравились и говорила, что в этом романе вся её жизнь. Как вдруг она захлопнула книгу и сказала, что теперь не хочет быть с мастером. Растерянный, окаменевший от неожиданности, чувствуя острую боль на сердце, он молча сжал руки Бернардет и посмотрел на её заплаканное лицо, расплывающееся в искусственной улыбке. Джокер долго смотрел на её застывшие, покрасневшие от слёз глаза, не зная, что сказать. В тот миг ему казалось, что любовь не удалась потому, что очень сложные обстоятельства обступили её со всех сторон, и это снова был тот сложный мир, перед которым немым мальчиком он застывал в каком-то оцепенении.
Вероятно, в какой-то момент в разбитых сердцах перестали транслировать подлинное искусство...
