У меня нет никого. Совершенно никого, кому я могла бы позвонить в три часа ночи и сказать, что мне нужна помощь. Один случай из жизни всё показал, и теперь я возвожу новые, ещё более неприступные, границы. Той ночью я шла одна посреди такого родного мне и знакомого города, только все дома и здания были чужими. Они были спокойными и молчаливыми. Они так же молчали, когда я слёзно вещи бросала в рюкзак и сбегала из дома. У меня проблемы с доверием, и поэтому, если я сказала, что верю тебе, дорожи этим. И не заставляй меня пожалеть хотя бы раз. Я всё шла домой, и много мыслей во мне томилось. И уже слетала набойка, но я волновалась, чтоб не сломался каблук. Ночь была тёплая. Я уже потеряла счёт тем машинам, которые останавливались возле обочины. Я прошла шесть километров. Совершенно одна. И теперь мне, наверное, будет легче писать про полёты из окон. И проза станет ещё тяжелее для вашего восприятия. Слишком много печали? Простите, прощайте меня, но о другом я писать не умею.
У меня никогда не было верного друга, такого, чтоб всё можно было ему рассказать. А я бы больше всего не свете хотела бы иметь одного друга. Чтоб прийти к нему, лечь на колени и плакать... Чтоб он был единственным, кто знал, что я слабая. Да, да, именно слабая! Хоть и сам асфальт теперь для меня пьедестал. Чтоб можно было ему позвонить, когда слова налетают беспощадным роем друг на друга, и просто начать говорить. Я хочу такого друга, чтобы я позвонила ему и сказала бы лишь одно "приезжай". Чтоб я произнесла это дрожащим голосом, кинула трубку, бросила тело своё на кровать и горло залила коньяком (хотя, я ненавижу коньяк); а он уже стоял под железной дверью и жал пальцем на громкий квартирный звонок.
Человек приходит в эту жизнь один и уходит из неё тоже один. А я даже сейчас, отмеряя свой путь на карте, шагаю без никого. Иду прямо, а за мной тащится, голову вниз склоня, тишина, пустота и горечь. И вы скажете, милая, разве тебя никто не любил? Никто не жалел, на грел на горячей груди над бешеным стуком сердечным? Только руки опущены... Что там руки, сердце упало. Если хотите со мной говорить о счастье, то, пожалуй, не в эту кассу. Если же, захотите узнать о грусти, о страшном ( о том, про что остальные молчат), я начну... Знаешь, одиночество - это совсем не страшно. Страшно в двадцать один или три умереть от рака. А ещё мне страшно не спать по ночам от грызучей боли, что мою плоть разрывает когтями. "А ты роешь могилу от слов: "Уволен",или "Лучше остаться с тобой друзьями". Страшен выбор — идти собирать бутылки, или сразу идти на торговлю телом. Страшно видеть, как мир в себе носит злобу, как друзья обменялись ножами в спину..." Ты ещё тут? Ты ещё хочешь слушать?
Только я ненавижу рассказывать о себе. Могу лишь сказать, что не люблю шумных компаний и всегда пью без сахара. А пишу, наверное, когда совсем нет сил на что-то другое. Или когда муза моя приходит под утро с бара пьяная и небритая. Когда шепчет на ухо мне предложения складные, строки с рифмами, а я не могу ничего внятно записать, потому, как чувствую запах лишь перегара... А если хочешь узнать о боли, то обратись к моему врачу. Он недавно вырезал опухоль из груди, не скажу, чтобы стало легче. Звали ей любовь. И теперь мне остаётся писать лишь о чём-то вечном. И считать, будто смерти нет, будто она пустой стариковский гон. Знаешь, я пришла этой ночью домой и одежду, словно шкуру, с себя сняла. Господи, кем я стала и кем была? Я не помню. Знаю лишь об одном, что теперь у меня нет никого. Кроме гордости, беспощадного одиночества и ребра бокала.
И глаза мои стали печальнее. Пусть все услышат моё молчание.
У меня никогда не было верного друга, такого, чтоб всё можно было ему рассказать. А я бы больше всего не свете хотела бы иметь одного друга. Чтоб прийти к нему, лечь на колени и плакать... Чтоб он был единственным, кто знал, что я слабая. Да, да, именно слабая! Хоть и сам асфальт теперь для меня пьедестал. Чтоб можно было ему позвонить, когда слова налетают беспощадным роем друг на друга, и просто начать говорить. Я хочу такого друга, чтобы я позвонила ему и сказала бы лишь одно "приезжай". Чтоб я произнесла это дрожащим голосом, кинула трубку, бросила тело своё на кровать и горло залила коньяком (хотя, я ненавижу коньяк); а он уже стоял под железной дверью и жал пальцем на громкий квартирный звонок.
Человек приходит в эту жизнь один и уходит из неё тоже один. А я даже сейчас, отмеряя свой путь на карте, шагаю без никого. Иду прямо, а за мной тащится, голову вниз склоня, тишина, пустота и горечь. И вы скажете, милая, разве тебя никто не любил? Никто не жалел, на грел на горячей груди над бешеным стуком сердечным? Только руки опущены... Что там руки, сердце упало. Если хотите со мной говорить о счастье, то, пожалуй, не в эту кассу. Если же, захотите узнать о грусти, о страшном ( о том, про что остальные молчат), я начну... Знаешь, одиночество - это совсем не страшно. Страшно в двадцать один или три умереть от рака. А ещё мне страшно не спать по ночам от грызучей боли, что мою плоть разрывает когтями. "А ты роешь могилу от слов: "Уволен",или "Лучше остаться с тобой друзьями". Страшен выбор — идти собирать бутылки, или сразу идти на торговлю телом. Страшно видеть, как мир в себе носит злобу, как друзья обменялись ножами в спину..." Ты ещё тут? Ты ещё хочешь слушать?
Только я ненавижу рассказывать о себе. Могу лишь сказать, что не люблю шумных компаний и всегда пью без сахара. А пишу, наверное, когда совсем нет сил на что-то другое. Или когда муза моя приходит под утро с бара пьяная и небритая. Когда шепчет на ухо мне предложения складные, строки с рифмами, а я не могу ничего внятно записать, потому, как чувствую запах лишь перегара... А если хочешь узнать о боли, то обратись к моему врачу. Он недавно вырезал опухоль из груди, не скажу, чтобы стало легче. Звали ей любовь. И теперь мне остаётся писать лишь о чём-то вечном. И считать, будто смерти нет, будто она пустой стариковский гон. Знаешь, я пришла этой ночью домой и одежду, словно шкуру, с себя сняла. Господи, кем я стала и кем была? Я не помню. Знаю лишь об одном, что теперь у меня нет никого. Кроме гордости, беспощадного одиночества и ребра бокала.
И глаза мои стали печальнее. Пусть все услышат моё молчание.
