"Вы не любите говорить о себе, не правда ли?
А я даже думать о себе не люблю".
И теперь, когда сам асфальт для меня пьедестал, я начинаю громче кричать в толпу, чтобы голос совсем охрип. Я стою на нём, словно глиняный голем - пуст, я иду с факелом надо лбом, ослепляя светом, по канатам натянутым между прошлым и будущим. Сам канат, как вам кажется, и есть само настоящее. Если я сорвусь вниз - погибну. И теперь, когда небо мне дарит крылья, я свободна, и никто не имеет право меня судить. Разве они знают, сколько стоило мне ремесло? Разве знают, сколько раз я кричала и плакала? Они видели только триумф,
сложенный из моих побед. Они не ведали цену, которую я платила. И теперь, когда я меньшусь от собственного величия, я хочу прокричать так гордо и самоотверженно, как айсберг, обречённый на смерть, что человек волен сам творить свою судьбу. И никто, никто, я повторяюсь, кроме него, не может создавать или рушить счастье.
Я долго скиталась в поисках талисмана, который бы смог мне указать верный путь. Только я ничего не нашла. Потому как я и есть этот самый талисман, и ты, и даже вон тот пожилой старик в углу - он сам для себя и ребус, и путеводная карта. Я нашла точку опоры, теперь переверну мир. Потому что границ не существует, они лишь в нашем сознании. А самый страшный враг - это сомнение. Из-за него мы теряем то, что могли бы получить; из-за него мы боимся сделать что-либо, даже не попробовав. Никогда не нужно сомневаться в себе и в своих силах. Неуверенность разрушает возможности. Лучше сделать и ошибиться, чем сидеть сложа руки. Да, я дала волю действиям, и теперь слышно, как кровь струится по венам, генерирую двигатель вечного разума. "А вообще, если ум - это крест, то мучительно сходят с креста. Если ум - это трап, то легко дефилируют с трапа". Я давно осознала это, но смириться никак не могу. С самой первой весной, равноценной победной потери, смертельной, я осознала, что ум - это крест. Только ум, как горная трасса, я стою на её вершине. И пока я стою на своих двух, значит, жива ещё, я цинично бросаю взгляд в пропасть. Расскажи, как там, внизу?
Если ум ограничивает зону общения, то я предпочла быть совершенно одной. Без друзей и любимых, и только так. И всякого, кто попытается хоть раз ступить за порог, за мою язвительную черту или грань бокала из хрусталя я вышвырну, как собачонку. Потому, как хочу слушать, как шумит моя тишина, расползаясь по стенам комнаты мелкой вибрацией. Потому, как хочу слушать музыку, что грызёт моё горло розовое и желает перекусить хребет. Да, слабые позвонки еле держатся на своей оси. Только меня уже очень трудно сломать. Знаешь, я и не такое видала, я из худшего вылезала и всегда оставалась суше своих гусынь. То, что обычно кромсает людей на части, лишь щекочет мои пятки. И теперь, когда у меня есть собственный пьедестал, я бросаю перчатку всем вам, умеющим только жаловаться на жизнь и ныть, и не умеющим по сторонам глазеть и мечтать.
Только время воюет по-прежнему с моей юношеской ноготой, наивностью и с нетерпением рваться в бой. Время взялось калечить, а не лечить. И теперь, когда воспоминания бурят мои прочные стены своей тоской, мне становится труднее вдыхать кислород. Знаешь, просто лёгкие воздух не набирают. И теперь мне приходится иногда неметь, иногда ударять под дых. Чтобы жить, приходится выживать. Теперь вместо крови густая ртуть, заполняющая собой всю плоть. Да, вижу, что я распорота, словно сеть, только нужно идти вперёд. Я всё чаще теперь надеваю радостное лицо. Как костюм, сверкающий в свете ламп, блестит не улыбка, а мой оскал. И теперь, когда повседневность резко теряет в качестве, я кричу тебе, спрашивая, что там, внизу. Я не уроню над бровями факел, я никогда не прыгну к тебе со скалы.
Знаю, все истории всемогущества так заканчивались...
А я даже думать о себе не люблю".
И теперь, когда сам асфальт для меня пьедестал, я начинаю громче кричать в толпу, чтобы голос совсем охрип. Я стою на нём, словно глиняный голем - пуст, я иду с факелом надо лбом, ослепляя светом, по канатам натянутым между прошлым и будущим. Сам канат, как вам кажется, и есть само настоящее. Если я сорвусь вниз - погибну. И теперь, когда небо мне дарит крылья, я свободна, и никто не имеет право меня судить. Разве они знают, сколько стоило мне ремесло? Разве знают, сколько раз я кричала и плакала? Они видели только триумф,
сложенный из моих побед. Они не ведали цену, которую я платила. И теперь, когда я меньшусь от собственного величия, я хочу прокричать так гордо и самоотверженно, как айсберг, обречённый на смерть, что человек волен сам творить свою судьбу. И никто, никто, я повторяюсь, кроме него, не может создавать или рушить счастье.
Я долго скиталась в поисках талисмана, который бы смог мне указать верный путь. Только я ничего не нашла. Потому как я и есть этот самый талисман, и ты, и даже вон тот пожилой старик в углу - он сам для себя и ребус, и путеводная карта. Я нашла точку опоры, теперь переверну мир. Потому что границ не существует, они лишь в нашем сознании. А самый страшный враг - это сомнение. Из-за него мы теряем то, что могли бы получить; из-за него мы боимся сделать что-либо, даже не попробовав. Никогда не нужно сомневаться в себе и в своих силах. Неуверенность разрушает возможности. Лучше сделать и ошибиться, чем сидеть сложа руки. Да, я дала волю действиям, и теперь слышно, как кровь струится по венам, генерирую двигатель вечного разума. "А вообще, если ум - это крест, то мучительно сходят с креста. Если ум - это трап, то легко дефилируют с трапа". Я давно осознала это, но смириться никак не могу. С самой первой весной, равноценной победной потери, смертельной, я осознала, что ум - это крест. Только ум, как горная трасса, я стою на её вершине. И пока я стою на своих двух, значит, жива ещё, я цинично бросаю взгляд в пропасть. Расскажи, как там, внизу?
Если ум ограничивает зону общения, то я предпочла быть совершенно одной. Без друзей и любимых, и только так. И всякого, кто попытается хоть раз ступить за порог, за мою язвительную черту или грань бокала из хрусталя я вышвырну, как собачонку. Потому, как хочу слушать, как шумит моя тишина, расползаясь по стенам комнаты мелкой вибрацией. Потому, как хочу слушать музыку, что грызёт моё горло розовое и желает перекусить хребет. Да, слабые позвонки еле держатся на своей оси. Только меня уже очень трудно сломать. Знаешь, я и не такое видала, я из худшего вылезала и всегда оставалась суше своих гусынь. То, что обычно кромсает людей на части, лишь щекочет мои пятки. И теперь, когда у меня есть собственный пьедестал, я бросаю перчатку всем вам, умеющим только жаловаться на жизнь и ныть, и не умеющим по сторонам глазеть и мечтать.
Только время воюет по-прежнему с моей юношеской ноготой, наивностью и с нетерпением рваться в бой. Время взялось калечить, а не лечить. И теперь, когда воспоминания бурят мои прочные стены своей тоской, мне становится труднее вдыхать кислород. Знаешь, просто лёгкие воздух не набирают. И теперь мне приходится иногда неметь, иногда ударять под дых. Чтобы жить, приходится выживать. Теперь вместо крови густая ртуть, заполняющая собой всю плоть. Да, вижу, что я распорота, словно сеть, только нужно идти вперёд. Я всё чаще теперь надеваю радостное лицо. Как костюм, сверкающий в свете ламп, блестит не улыбка, а мой оскал. И теперь, когда повседневность резко теряет в качестве, я кричу тебе, спрашивая, что там, внизу. Я не уроню над бровями факел, я никогда не прыгну к тебе со скалы.
Знаю, все истории всемогущества так заканчивались...
