Под номером 36.

Весь парк виден как на ладони. Вон там старушка выгуливает собак, и парень курит так медленно, будто бы пламя совсем не спешит закончить табак. Справа идут они - счастливые - в одну ногу, под какой-то сособенный ритм и звук. И она смеется, будто бы ей осталось так долго жить, а не умирать. У них улыбки белые, как чеснок - светятся. И сияет огонь внутри. И он так нежно заправляет волосы за висок. Посмотри... Вон кто-то сидит, взглядом пронизывает насквозь весь парк. Кажется, будто бы слезы хлынут по бледным щекам. Но он еще держится, хоть и жизнь скручивает хребет, оставляет седыми волосы, одевает в широкие куртки, свитера протертые в рукавах. И проматывает нас, словно стопку старых касет. 

Я держу удар, и спину держу, и держу темноту внутри. Это просто весна, снова пронизывающий насквозь апрель. И его надо пережить. А еще пережить тебя, чтобы не проиграть войну и не сдаться так быстро в плен. Я - окей. Я уже ничего не боюсь. И пытаюсь почти не врать. Я будто бы вызженная земля, в горло уткнувшееся копье. Я ни твоя, ни его - я ничье. 

Хочется, чтобы внутри меня играл чистый рок, вечерами джаз. Не писать от того, что болит внутри, не додумывать окончания для сказанных фраз, завершения давно прОжитых дней. И не жить назло. И не ждать звонка до полуночи - все равно не наберешь, ты горд. И мне кажется, просто глуп. Хочется просто жить. Растворится в городе, как сплошной туман. Не залечивать раны книжными заголовками - мол, что скоро тебя полюбят, ты полюбишь в ответ. И наступит такой хэппи энд. В реальности же - только погладят по голове и запишут тебя под номером 36. 

Я любил смотреть на нее...

Я любил смотреть на неё...

Как она полусонная небрежно стягивала с меня одеяло. Как запускала длинные пальцы в пряди моих волос, улыбалась так искренне, по-настоящему. И глядела так нежно в шею, ключицу, ворот - но не в лицо. Вот бы разом взять и выдохнуть сто одно проклятое сверлицо, с карандашный грифель, что пронизывает насквозь. Я смотрел в окно - а за ним весна одевает нас с рукавов...

Я ее не ревновал. Мне было все равно, с кем она вечером выпивает бокал игристого, совершенно неважно почему не со мной... Но по телу струилось будто бы колкое электричество... Каждый раз я безумно скучал... по хрупким, слегка сутулым плечам, цветочно пахнущим волосам, голосу. По ее рукам. Все что я делал - не привыкал. Не давал ей шансов, чтобы не проиграть войну. И старался почти не врать, чтобы не превратить эту безумную гонку в очередной мой проигрыш, пустой провал. Пытался не верить в ее слова... И казалось, будто бы я всегда жал на тормоз, чтобы не утонуть

 в зеленых ее глазах... 

Она всегда уходила под утро, целовала так нежно в родинку на щеке. Я жмурился от яркого света, от ее холодного носа, что уткнулся в мое плечо. Она всегла повторяла одно и то же, что не влюбится безмятежно и так отчаянно. Но каждый раз обнимала сильнее и заваривала покрепче чай. Заплетала длинные волосы в небрежный пучек, умывала пустые бокалы. Но я бы хотел,

чтобы она не привыкала...

Я не заказывал ей такси, и точно не провожал до дома. А она - веселая выбегала в одном платье на улицу, ветер щекотал ее кожу, солце будто бы кружилось с ней в одном танце. Она мечтала о море... Я же заливал боль свою алкоголелем. И прятал сердце, чтоб не досталось ничьим рукам. А она за мной - по пятам, словно тень, белыми крытьями прямо в лопасти. И сама не заметила, 

как оказалась у края пропасти...

Из меня отличное решето.

Знаешь, мне хочется бредить небом, собирать себя из осколков ненужных фраз, брошенных невпопад. Разбиваться, падая прямо носом в мокрый, холодный асфальт. И почти не писать, потому что, если пишешь - значит, внутри болит. 

Посмотри, я живу в комнате с высокими потолками. Как и хотела. На стенах плакаты и постеры приглашают на давно прошедшие выставки. Картины смотрят в стену, упираясь будто бы лбом о холод. Знаешь, я выхожу изредка, только за кофе. Этот город - сплошной туман. Шепчет на ухо, будто бы мне пора уезжать в безнадежно мечтательный Питер. Моя жизнь похожа на томный сон, на очевидный самообман. Я учусь виживать одна, а еще выжигать из себя всю спесь и придурь. Я хотела бы думать, что мое сердце теперь никто не тронет, не вырвет нечаянно из груди. Я бы хотела завести себе карманного гробовщика, чтобы знать, когда меня похоронят.

Мне здесь не спится, почти не дышится, не читается новых книг - только старое по слогам. В этой комнате мне только пишется, как прежде, разывая душу на клапаны. На замки, зытыкая грязными тряпками скважины - из которых густой металл. И по телу будто бы колкое электричесво. Вот поэтому стал презрительнее мой вгляд. Ледняной, будто бы лезвие, острие кинжала. Лучше я бы с тобой не встретилась. Лучше бы я потом не приезжала. Я смотрю будто бы нежно и так отчаянно, но насквозь. Будто бы каждый - стекло, я - стрела. И пытаюсь быть деткой-киллером, дерзкой, безумной гонщицей. Но из меня отличное решето. 

Приходи ко мне, у меня есть чай.

Кажется, жизнь - это боль, которую нужно унять. 

На выходных дождь перестает заливать наш город. По крайней мере так обещает прогноз погоды. Посморти, в этом году прекрасная осень - такая спокойная, молчаливая. Хочется часами бродить по городу, разглядывая дома, ветви деревьев, птиц... Хочется укутаться в осень, надевать шерстяной свитер, перчатки, прятать лицо в воротник, тело в длинный подол плаща. Прятать глаза за темными стеклами, хотя солнце совсем неяркое. После этой невыносимой весны; лета, прошедшего словно блицкриг, хотется боль свою успокоить, унять. Собрать себя по частицам, паролям, шрамам, родинкам на логтях. Хочется закричать, разорвать себя голосом изнутри. Чтобы все поверили и прониклись. Разве они мне поверят? Я же ходячий громоотвод...

Приходи ко мне, у меня есть чай. Несколько книг Паланика и желание просто ждать. Во мне не осталось ни злости, ни капли паники, даже боль угасает внутри. Хочется просто открыть дверь и выйти... то ли в другую комнату, то ли с балкона. В моей жизни не происходит почти ничего. Вот звонок смс, жаль история не про нас, растворимый кофе, холодный душ. Нужно самой застиласть кровать. 

Приходи ко мне, я расскажу про май, про победы и страх, и мое отчаяние. И возможно потом мы сгорим до тла, ты помнишь, как все начиналось? Знаешь, если бы лето имело запах - оно бы пахло твоими мокрыми волосами ... и закрытой сессией. Полной свободой. Хочется касаться твоих волос, путаться в мыслях, словах и днях.

Знаешь, по сути, мне без разницы как все кончится. Кончится ли вообще. Хочется превратиться в ночь, быть темной птицей, чтобы сгореть до пепла, заискриться как быстрый выстрел. Знаешь, мне просто хочется вонзиться в плоть самой отрой колесной спицей и там застрять, между ребрами. Мне без разницы, чем все кончится - как я застыну на площади, как прижмусь щекой к твоему плечу. И весь мир станет таким крохотным и совсем незначимым. 

Мне без разницы, будешь ли ты вспоминать обо мне, лежа с ней на одной кровати. Ты их всех и одновременно ты ничей. Но точно знаю - уже не мой. Одни зубами лязгают от неистовой злости, другие на шее висят узлом... Я останусь родинкой на твоем плече, легким шепотом у виска, царапиной на ноге... комом в горле. Последней твоей слезой. 

Приходи ко мне, у меня есть чай. Обещай мне одно - чтобы мы разбились небрежно и так легко, сложно капли дождя падают на стекло.