Ты всегда пьёшь без сахара?
Ты всегда бьёшь без промаха?
Знаешь, если писать о чём-то, то непременно правду. Знаешь, если любить кого-то, то обязательно сильно, да так, чтобы, когда прощаешься, голос дрожал и коленки, и ноги слегка подкашивались. Если любить кого-то, то так, чтобы от поцелуев голова начинала кружиться, и ты чувствовал, будто падаешь. Я пишу это, как ты уже догадался, именно о тебе. Вижу, что наметил на левой части груди мишень, так стреляй и пусть не дрогнет твоя рука. Я не умею держать ружьё, руки тонкие. И, наверное, слишком слабые, чтобы нажать курок. Но, если слова - это тоже пули, то я самый опасный стрелок на районе, и даже в городе. Знаешь, я не помню, как звучит тот метал, из которого сделаны пули... Чего ты стоишь и смотришь в упор, я не моргну. Стреляй. Скажи, почему боишься ты сделать этот последний шаг?
Знаешь, семнадцать, пожалуй самый несносный возраст. Вроде бы уже взрослый, но по сути ещё ребёнок. Знаешь, мне семнадцать лет, и я безумно люблю тебя, и я до смерти хочу в объятья, и так, чтобы всё было по-настоящему. Это самый дурацкий возраст, поверь. Когда тебя ни во что не ставят, когда приходится своё мнение высказывать только дома, и только шёпотом. А хочется выйти на площадь полностью голой и написать на груди "За свободу, мораль и нравственность". Но я сижу и стишки печатаю. А хочется лозунгами кричать полиции в след и убегать из под пуль горячих, которые способны мозг разнести на части за долю секунды. Мне семнадцать, и этой весной все надежды во мне горят, словно хворост. И этой весной все мечты во мне рвутся, будто натянуты между башен. А ещё я теряю себя, когда слышу твой голос. И мурашки толпою бегут по коже... "Я гуляю, нет, не по крышам - по тротуарам и по газонам и только взглядом скольжу всё выше. Я мечтаю читать со сцены, притихшим от восхищенья, залам. Я люблю волнующий дух вокзалов, и я совсем не боюсь уехать - мне есть, куда возвращаться после.
Мне семнадцать лет, я стою напротив тебя и хочу, чтобы ты выстрелил. Да, меня часто кидает из крайности в крайность. Я пишу об этом стихи, но мне не становится легче. Я хочу, чтобы свинцовая пуля мой мозг разнесла к чертям. Я хочу прямо здесь и прямо сейчас поставить точку. Чтобы не было больше тех встреч вечерами, чтобы не было больше ссор и раздирающих душу объятий. Я пыталась быть нежной, и с тобой я такая. Но я выращиваю в сердце гранит, чтобы никто не смог меня ранить. Но, когда я с тобой, я хожу по оголённому лезвию. Вот скажи, почему рядом со мной все мальчишки и даже мужчины становятся тряпками? Почему? А со мной иногда нужно быть жестоким. Может, тогда я стану покладистой волчицей. Знаешь, мне трудно самой прекратить эти отношения. Мне трудно самой закончить эту историю. Я прошу, стреляй! Мне всего лишь семнадцать, но я жажду мгновенной смерти и продолжаю встречать рассветы...
"Сегодня я обжог лицо себе искрами. Вот и ты должна обжигать, но не лицо, а сердце..."
Знаешь, это какая-то неправильная игра. Нужно бросать скорее эти все нежные слова, объятия и пустые мечты. Нужно бросать это всё сейчас, потому что потом будет гораздо хуже. Я точно знаю, поверь. Расстояние нас рассадит по вертелам и укажет, куда смотреть. Я выбрала свой путь, вычеркнув остальных из жизни, из своего расписания. Да, я уезжала, и твой голос дрожал так сильно, что моё сердце слегка покалывало, и мне хотелось тогда выпить виски. Мне с тобой хорошо, но без тебя раздирает душу. Просто пойми, мы не сможем быть вместе. Мы слишком разные. И в каждом сне, я с температурой в кровати, пишу о тебе. Нас больше в этой реальности нет. Не люби меня, я прошу. С этой минуты меня просто не существует, мы не будем вместе летать, я не буду слезами измерять твою тоску и всё глубину отчаяния. Не пиши обо мне стихи. У меня сердце холоднее, чем за окном. У меня сердце сплошной гранит. Я закаляла его так долго. Я училась не любить, я училась бросать и терять. Я теперь не человек, а ходящий громоотвод. Не ищи во мне ничего. Не ищи во мне счастья, его просто там нет. Во мне сгнило всё, все лучшие чувства, стремления и мечты. Во мне осталась одна сплошная зияющая дыра, а за ней просвет и вечная тьма, иногда там мелькают звёзды. И от этого мне так тяжело, что хочется вены порезать каким-нибудь утром или повеситься на белом проводе за окном. Я прошу, беги от меня. Беги и неважно куда. Я не умею любить. Я не хочу любить тебя...
Я не хочу чтобы твои слова, которые ты произносишь уверенным баритоном, вновь насквозь прожигали моё нутро. Я не хочу, чтобы твой голос, как наркотик, мчался по венам, отравляя все органы, плоть. Знаешь, я не хочу больше писать о вечном и любить предельно, до тошноты, до дрожи в голосе и в коленках. Я не хочу целовать тебя, чтобы от переизбытка чего-то такого терять сознание и начинать падать, как мне кажется в какую-то пропасть, а на самом деле в твои руки, затем на кровать. Понимаешь, с моей вселенной творится нечто. Я подолгу теперь не могу уснуть. Просыпаюсь всегда с рассветом и мне кажется, будто сотни жил начинают во мне гореть, будто сотни звёзд падают у меня внутри и сгорают там же. Это жуткая боль, я не хочу, чтобы ты это чувствовал. Я не хочу, чтобы сквозь сердце твоё надежда резала бритвой, чтобы ты пытался на шею накинуть шнур и камень, чтобы ты пытался пойти ко дну. Я желаю тебе добра. Я желаю тебе всего, не желаю только себя. Я пыталась играть свою музыку по параллели с тобой, чтоб наши пути никогда не пересеклись. Но неожиданно как-то сфера твоей планеты вписалась в мою. Наши орбиты столкнулись. Будем надеяться, что так же быстро они разомкнуться. Будем просто надеяться, что я не подохну каким-нибудь утром от этих чувств.
Понимаешь, тебе нет места внутри меня. Тебе нет места внутри моего пылкого сердца. Тебе нет места там, где ритмичные тексты отбивают пульсирующим виском; там, где тексты мои прожигают чьё-то нутро в грязном подъезде или душном метро. Мы сейчас лежим на краю, понимаешь? Мне нужно прыгать, а ты держишь за руку. Мы с тобой нарисованы на краю холста художника, прямо за нами кончается перспектива, она тонкой нитью уходит в даль. Я тушь. Я пятном на бумаге останусь навечно. Я останусь в твоей душе, но тебе здесь решать, чем останусь. Понимаешь, я всем твержу, что никого не люблю. Только ты согреваешь своей улыбкой мой дом. И за то время, пока мы были рядом, я запомнила все мельчайшие детали, я запомнила все твои фразы. Вот ты смотришь прямо в меня своим пронзительным взглядом. Смотришь так, будто любишь. Вот ключи звенят в твоих горячих ладонях. Ты завариваешь мне кофе, я стараюсь на тебя не смотреть, чтобы не утонуть. Я смотрю на тебя украдкой. Ты замечаешь, смеёшься даже. Я понимаю, что улыбка твоя способна залечить все мои раны. Я понимаю, что безнадёжно влюбилась, что я пропадаю. Прости. Это необъяснимо и лишь поэтому ценно. Постарайся меня понять. Я не пишу про любовь, я пишу только то, что диктует сердце. Понимаешь, ты заставляешь бежать по коже толпу мурашек, когда подходишь и нежно сжимаешь плечи, обнимаешь за талию. И когда говоришь со мной, я сбиваюсь с толку, мысли завязываются узлами прочными. Просто ты болишь у меня в груди острым осколком. Просто ты убиваешь меня изнутри. Я равнодушно переживала потери близких, но при виде тебя, меня что-то душит. И любая помощь теперь бесполезна.
Я не хочу от тебя прятать своё настоящее лицо. Я хочу, чтоб ты верил мне и знал правду. Я не буду скрывать и то, что однажды любила пылко. Это не было мимолётным чем-то. Это было совсем серьёзно, как у героев черно-белого фильма, где одна картинка мгновенно сменяет другую. И тогда мне разбили сердце. Мне казалось, что в мире теперь для меня нет места, мне казалось, что всё не значимо и так пусто. Вечерами я выходила на улицу и смотрела на небо звёздное, и хотела там раствориться. "Я отболевшим пустым нутром писала о том, о чём страшно думать - ты согреваешь улыбкой дом, а я сметаю обломки судеб. А я, истлевшая, всё же хочу зажечь искру в чьём-то светлом сердце, но с моей травмой смешно к врачу, с ней нужно намертво запереться и никого к себе не пускать; пусть дом пропахнет тоской и дымом, пускай остынет моя кровать, пока он... , столько стерпела о нём тетрадь, но тебе слушать - недопустимо. Я ежечасно твержу о том, что никого не люблю, но всё же питаюсь слепо твоим теплом и ненавижу себя до дрожи. Прочти, забудь меня и уйди, о лёд сплошной невозможно греться. Крутя осколок в моей груди, не забывай, что я целюсь в сердце..."
Знаешь, я буду самым сильным твоим наркотиком,
Хуже всей этой дряни, бухла и сигарет.
Это будет самая сильная из твоих зависимостей,
Это будет самая страшная из потерь.
Значит, крепче держи, не размыкая рук;
Если однажды меня отпустишь, я уже никогда не вернусь.
Смотри в оба, я растворюсь во мгле...
Не вини себя за любовь, мы виноваты оба.
Если я - в некоторых распятый Бог - смогла доверять тебе,
Цени.
Понимаешь, это стоит мне слишком дорого,
А тебе - пустяк.
Знаешь, моя дорогая, если осень когда-нибудь начиналась, то, непременно, с твоей души, с твоих глаз и грустных стихов. Если осень моя начиналась, то только с тебя. Но ты ушла. И знаешь, моя родная, это первая осень без тебя, без моего маленького чуда. Что мне делать теперь, если внутри я сгнил? Что делать, если я до сих пор люблю тебя и пишу только тебе стихи? А ты не читаешь даже. Скажи, разве всё так легко забывается? Ты покинула этот город. Мир без тебя стал пуст. Да, раньше я просил о покое, но сейчас, скажи, как мне вынести этот вакуум, как ослабить на шее груз? Что мне делать, родная, я повсюду ищу тебя? Я недавно звонил тебе, говорил, что совсем иссяк, говорил, что сошёл с ума, что не вижу смысла так дальше жить, без тебя. Ты молчала в ответ, а потом рассказала мне про какого-то парня. Что? Ты у него была? Вы сидели и пили чай... Мне хотелось тогда разрыдаться, мне хотелось тебя послать. Я сдержал себя из последних сил. Я сдержал себя, чтоб не выпрыгнуть из окна от такой вот гниющей боли. Знаешь, я стал гораздо больше писать, чтоб как-то вынести эту боль. Я повторяю себе каждый день: "Я не люблю тебя". Это ложь. И все фразы, которые я пишу, выбиты запятыми, тире и точками. Если ты решила выпустить пулю в череп - стреляй. Только не нужно медлить, прошу. Но, если выстрелишь, то пусть тело твоё охватит мелкая дрожь.
Я до сих пор пишу о тебе стихи. Даже пытаюсь письма писать, но не отправляю. У тебе же другая жизнь, и в ней нет места прошлому, нет места и для меня. Только мне по-прежнему интересно, во сколько сегодня легла ты спать, что тебе снилось и что ты ела на завтрак? Расскажи мне о том, как живёшь? И для кого теперь твоё сердце отбивает свой ритм. Расскажи, о ком по ночам тоскует твоя душа? И при виде кого замирает сердце, и становится тяжелей дышать? Расскажи про него... Ты влюбилась? С ним ты счастлива? Просто скажи, мне интересно, правда. Молчание меня убивает. Знаю, что ты гуляешь теперь до рассвета по холодным, промокшим улицам. Знаю, что пишешь стихи теперь непонятным личностям. А ещё недавно, рядом с тобой, я себя ощущал самым счастливым, нужным и ласковым. А сейчас ты танцуешь внутри меня, каблуками топчешь мои внутренности. Я без тебя опустел, как сосуд. Я без тебя стал никем. Просто ты теперь не моя, и мне ничего не осталось, кроме того, как смириться с этим. Знаешь, моя дорогая, ты ушла, и с тех пор мне не снятся сны... "Кто сказал, что осень должна быть доброй? Эта осень будет другой назло..."
Знаешь, это слишком простая история, чтобы начать про неё писать.
Да, наша история вряд ли сожмёт нутро.
Наша история вряд ли заставит плакать навзрыд, раздирая руками воздух, вырывая пучками волосы на затылке.
Да, ты прав, наша история вряд ли заставит смеяться, похлопывая в ладоши, будто в театре.
Просто встретились двое, чтоб погулять вчетвером. Просто ушли вдвоём, чтобы других оставить наедине.
Он не верил в любовь, он менял девушек, как перчатки.
Она ненавидела всех парней и уже не верила никому.
Он давно не мальчишка. У него в душе слишком много царапин и ран. Он хорош собой: стильно одет, пахнет всегда свежим парфюмом, чуть сладковатым, но почему-то напоминающем море. И звёздное небо. За таким легко иди, и неважно куда. В таких, как он, очень легко влюбиться и потерять себя.
Она была слишком сложной, её не любой мог понять. Она была красива душой и умела писать стихи. И хотела быть осенью. Если однажды её увидел, то трудно будет забыть.
Это слишком простая история, чтобы о ней много писать. Просто однажды встретились двое и уже не смогли друг друга забыть. Совершенно разные...
Она разрешила себя провести домой. Этого был достоин не каждый. И тут начался разговор, а затем она сама повернула в другую сторону, чтобы ещё немного, но погулять, побыть с ним рядом, только вдвоём.
Они бродили по сырым и тёмным дворам полночи. Они не старались казаться лучше, красивее и умнее. Каждый устал от жизни, каждый из них перед другим скинул все маски и сам, не заметив того, обнажил свою душу.
Они долго прощались, потом она убежала домой.
Это была не любовь. Но точно могу сказать, что в ту самую ночь никто из них не смог уснуть. Он вспоминал, как улыбка ломает губ её тонких край. Вспоминал, как она смотрела в упор и не разрешала касаться рук. Думал, что между ними ничего по сути не произошло. Но промелькнула какая-то искра. И задела что-то живое. Промелькнула как-будто вспышка и озарила светом со всех сторон. И теперь, кроме неё, он не думает ни о чём.
Это слишком простая история...
Знаешь, я человек строгих правил. Я никогда не бросаюсь в объятья к первым встречным. Я вообще очень гордая и даже, если мне будет очень плохо, я всё равно не кинусь с распахнутыми руками навстречу. Но тебе почему-то я сразу стала верить. Я прошу, не лишай меня этого. Можно, рядом с тобой я буду маленькой девочкой? Можно, я спрячусь тебе под куртку, буду там, как за пазухой у Христа. Можно, я буду смотреть в твои глаза и тонуть как-будто. Можно, я буду тебя обнимать? Знаешь, этот мир очень грубый и страшный, можно я буду прятаться у тебя? Хотя бы в комнате под кроватью. Мне всё равно, что будут думать другие. Пусть я буду и глупой, и трусом. Но это лучше, чем быть без тебя...
Знаешь, я ненавижу солнце. Солнце болит в глазах. Я больше люблю смотреть на звёзды. А ещё лучше, когда не одна. Понимаешь, мне есть, с кем, выпить кофе; есть, с кем можно сходить в кино или пройтись по пустынным улицам незнакомого города. Но когда нет тебя рядом, внутри меня ширится безграничная пустота. И такое состояние я обычно называю, что мне не с кем смотреть на звёзды. Помнишь, как мы сидели на крыше, каждый загадывал о своём. А потом мы целовались... Да, я молчу о важном. Прошлое не за чем вспоминать. Просто от этого мне болят колени, сердце начинает плохо стучать. Но рядом с тобой, я стараюсь поверить в сказку. Рядом с тобой я чувствую себя другой. Я надеюсь, ты вспомнишь меня хоть раз, когда мы расстанемся? Я надеюсь на то, что когда я буду совсем забытой, когда солнце красным закатом сползёт по крышам, когда птицы совсем замолкнут на кронах деревьев, ты мой голос всё же услышишь. Я буду ветром. Я буду ветром, который нежно гладит волосы и лицо. Знаешь, что я запомню? Золотисто-ржавый отблеск твоих волос и глаза цвета моря, гранита, песка и высоких скал. Я запомню твою улыбку, хоть и ты улыбался многим. Я запомню последний наш вечер. Сильный ветер и берег у наших ног, и звёзды над нами, как купол из хрусталя с миллионами маленьких зажигалок. Я запомню, как ты гладил меня за ухом, что-то нежно шептал (я тогда не понимала слов) и целовал в шею, ключицы, ворот. А я пыталась словить мгновенье, но оно всё равно убегало. Но тогда была счастлива.
"Не люби меня, пожалуйста, никогда.
У меня внутри холоднее, чем за окном..."
Если ты думаешь, что, когда я пишу стихи или прозу, мне становится легче, то ты глубоко ошибаешься. Я ночами могу не спать, я могу просыпаться раньше, чем солнце, и писать. Но мне никак не легче от этого. Думаешь, мне несложно тебя забывать? Думаешь, мне сейчас легко? Одной в чужом городе... Я не храню на тебя обид, и в сердце нет злости. Знаешь, мне сердце давно болит, потому что теперь я слова беру у неба взаймы, в предложения беру в кредит. Знаю, что не могу отдать. Мне тяжело писать. Я не могу никак от чувств этих выздоровить, поэтому я не пишу о тебе. Почти. Да, ты прав, появился третий. Только это мимолётное увлечение, чтобы скорее забыть и тебя, и сам знаешь, кого. Чтобы скорее распахнуть двери в новую жизнь и шагнуть за порог. Только я боюсь, хоть и мне говорят, что смелая. Знаешь, я выплёвываю всякие мысли, связанные с тобой. Меня тошнит. Я прошу, не пиши мне, забудь. Не пиши стихи и прозу, может тогда я перестану читать. Может тогда я перестану набирать твой номер, в попытках услышать такой родной и привычный голос, но сбрасывать. Я гордая. Я должна идти до конца. И тебе пути счастливого, я даже не буду курить и плакать. Хотя сейчас я снова начала, тебе это не нравилось, помню. Да, плачу я почти что каждый вечер. Но не об этом сейчас. Просто мне больно и страшно сейчас просыпаться, потому что безумные мысли приводят в ступор. Я пытаюсь быть сильной, пытаюсь тебя забыть. Но, когда прихожу сюда и смотрю вниз с балкона, хочется падать, и чтоб никто не ловил!
Знаешь, мне тяжело. И сначала я радовалась, что уехала. Радовалась тому, что никто мне звонил, не спрашивал где и с кем я была. Я могла уходить с утра и приходить ночью. И никто мне ничего не мог сказать. Я искала свободу, но, похоже, я нашла одиночество. А потом мне хотелось забиться в угол и руками обвить колени... Или себя наизнанку вывернуть и закричать так, чтобы не слова, а стихи посыпались, чтобы меня услышали даже в родном городе. Иногда мне хотелось просто повеситься на белом проводе, который висит прямо за моим окном. Или просто заснуть и не проснуться в такую холодную осень. Я бы хотела стать осенью. И летать вместе с ветром, срывая с прохожих шляпы, развевая пальто и платья. Я бы хотела прятаться прямо в сырой листве, я бы терпела, если б меня топтали. Я бы хотела в коре укрываться от света и посторонних взглядов. Я бы хотела стать осенью, больше мне ничего не надо. Знаешь, мне кажется, если в один из дней меня всё же не станет, то ничего не измениться. Даже никто не заплачет. Кроме дождя. Знаешь, мне тяжело. Не пиши мне. "Не люби, пожалуйста, никогда. У меня внутри холоднее, чем за окном" У меня не сердце теперь, а гранит. Вместо души вырубленный пустырь. Вот скажи, как мне с этим смириться и жить? Или...
Нет, нет, я прошу, за меня не волнуйся. Всё в полном порядке. Если я здесь ещё, если ещё жива и могу дышать, и писать всё это, то я обязательно справлюсь и с остальным Только уже без тебя. Сама. Только бы пережить эту осень. Зима будет холодной, но обещают, что всё обойдётся. Знаешь, я больше не вижу в каждом прохожем черты твоего лица, я не ищу больше твой силуэт среди толпы и не пытаюсь услышать твой голос. Я удалила все фотографии, чтобы тебя вычеркнуть навсегда и не вспоминать. И даже, когда мне говорят: "Расскажи!" Я буду молчать. Я уже не ищу твоих ореховых глаз и такого нежного взгляда. Знаю, что теперь на меня никто так не будет смотреть. Хотя, мне этого не хватает, правда. Я уже не клею твои фото в блокноты, не пишу твои фразы в дневник и не собираю фантики... Помнишь, как ты смеялся над этим? А сейчас я почти о тебе не думаю. Я смогла тебя разлюбить. Или нет? И теперь, когда слова мои все прочитаны, ты поймёшь хоть немного, что мне тяжело. И теперь мы друзьями останемся навсегда. Друзьями, которые не напишут друг другу и не позвонят. "Мы станем с тобою большими морями и каждый потом превратиться в маяк, чтобы дарить кому-то надежду..."
"Никогда мне, пожалуйста, не пиши:
Я тебя выжигала уж слишком долго
Из разбитой, уставшей своей души;
Сердце разбито теперь на осколки.
Никогда мне, пожалуйста, не звони;
Не питай надежды, чтобы вернуться.
Все мои фотографии выброси и сожги,
Не желай к руке моей прикоснуться
Я тебе желаю большой любви, той,
Что из циников делает сумасшедших.
Не гонись в след за чужой мечтой,
Не возвращайся к давно ушедшим
Не люби меня, пожалуйста, никогда,
У меня внутри холоднее, чем за окном.
Прости, я не буду теперь дрожать,
Если услышу твой голос родной.
Я не приду к тебе, если ты позовёшь;
Мне глубоко наплевать, с кем ты спишь
Мне всё равно, кого ты сейчас ждёшь,
Если меня, то прости..."
"У рассудка есть край. Я полгода на нём стою".
Я написала слишком много текста, и ещё одна буква будет лишней. Знаете, я всю жизнь искала любви, но не нашла. Я хотела почувствовать себя просто нужной кому-то, я хотела сама нуждаться в ком-то родном и близком. Жизнь кажется очень сложной, но, на самом деле, она проста. Сегодня у тебя может быть всё, а завтра от твоего счастья может остаться лишь пепел, который развеет ветер. Я сегодня хочу рассказать хоть немного, но о себе. Я же всё время пишу о других, иногда о том, что чувствую. О себе труднее всего писать. Я попробую всё же начать, не судите строго. У меня всё тело сплошной порез. И мне скоро будет трудно дышать. Я отчасти ненавижу людей, особенно тех, кто, как ножи, в спину бросает слова. Я и сама так умею. Если слова -это оружие, то мои, непременно будут пулями быстрыми, которые линией красной пронизывают висок. Если слова - это пули, то мои те, которые летят прямо, и ни разу наискосок. А если слова - это деньги, то жизнь мне не по словам...
Я любила однажды. И любила я сильно, но безответно. А после я искала на него похожих. Он же бездушно, с едкой своей ухмылкой, прожигающей тонкую молодую плоть, из меня выхлёстывал слова, словно плетью, складывал их в стихи; а после рушил, как карточный домик. Мне говорили, что я всё забуду, переживу. Вот только не получается. Я уже два года только о нём и пишу, думаю, плачу. На руках порезы, в сердце сплошные трещины. И через эти трещины мой внутренний свет выходит наружу. Только это никто не видит. О таких, как я говорят: "У неё душа свежа, поплачет пару месяцев, всё забудет и найдёт нового жениха". Только я не такая. У меня душа всё поломанная, скомканная, как серый лист. Я уже два года живу вместе со своей болью и делю с ней одну кровать. И спасает меня только осень. Такая осень, когда я могу убегать от людей и прятаться среди капель дождя и сырой листвы. Я бы хотела однажды не проснуться в такую осень. Чтобы однажды, когда сердце покалывает, внутри меня что-то разбилось. Потому что я не хочу жить вот так, с раздирающей болью внутри. Боль же не выбирают, всё чаще случается против воли.
Некоторым людям всё же удаётся заглянуть внутрь меня через трещины души. И тогда они задуют мне вопросы: "Кто это сделал с тобой? Кто так сильно испоганил твою душу, что ты закрылась от каждого, кто пытается помочь тебе. Ты редко говоришь о своих чувствах, а если и говоришь, то до дрожи в голосе. Ты отказываешься раскрыться и позволить любить тебя. Кто, чёрт возьми, сделал это с тобой?" Только я молчу, не зная что сказать. Мне когда-то разбили сердце, я по прежнему ношу его у себя в груди. Только вместо сердца у меня заплатка, которая всё больше напоминает, наполненный песком, карман. Да, у меня нет друзей, потому что политика моя такова: "Ты можешь общаться с остальными, но меня ты должен любить больше всех. Многих это отталкивает, ведь они привыкли быстро всего добиваться. И чем скорее, тем лучше. Они привыкли раздаривать свой огонь по крохотным спичкам, а я привыкла гореть для одного, но большим костром.
Знаешь, я теперь стала той, кого презирала. Я сама стала той, кого родители в детстве мне говорили опасаться. И что теперь? У меня нет никого. Я никого не люблю и не хочу, чтобы меня любили. Наверное, я этого боюсь. И теперь у меня нет никаких желаний кроме одного - я хочу стать солнцем. Только не для того, чтобы светить и согревать, а для того, чтобы ко мне никто не смог приблизиться. Ненависть, она поглотила мои лучшие качества. В Детстве меня никто не любил, я лишь слушала постоянные упрёки от взрослых и от моих сверстников. Я пыталась с кем-то подружиться, но они лишь указывали на мои недостатки. Тогда я перестала делать всякие попытки, чтобы начать общаться с кем-то. Я окончательно сдалась. Я стала замыкаться в себе. И, скорее всего, это и подтолкнуло меня к творчеству. Я стала писать и начала рисовать. Конечно, то, что творческая личность, вовсе не даёт мне право оправдывать свои поступки. Но, как и у каждого человека, у меня есть свои слабости. Я начала курить, будто так мне будет легче переживать всякие жизненные проблемы, будто так, все проблемы сами уладятся. А ещё одна моя слабость - это постоянная потребность писать. Я не могу прожить и несколько дней без того, чтоб не складывать буквы в слова, чтоб не опустошить свою душу, выплеснув мысли свои на бумагу или на монитор через пластмассовую клавиатуру. И, наверное, единственное, что меня спасает; единственное, благодаря чему я тут осталась, так это небо. Я люблю ночью выбежать из дома и смотреть на синее небо, и считать падающие звёзды, и загадывать желания, и верить, что когда-то они сбудутся...
"Чем шире твои объятья, тем проще тебя распять".
В эту серую осень тебя так легко распять...
С такой ранимой душой тебя тут задушат, так что молчи и слушай. С твоим характером здесь не протолкнуться, даже не стоит плакать, здесь все равнодушны. Хочешь делать добро? Делай, но только бойся, что тебя могут в любой момент, как Христа, распять на кресте. Грязные ржавые гвозди вонзить в твою фарфоровую ладонь, чтобы алая кровь полилась, как реки, наполненные дождём. Они не умеют любить. Я знаю, что ты пришла в этот мир и не нашла любви, не нашла тепла. Я и сам раньше был такой, а теперь, наверное, повзрослел. Знаешь, девочка, ты взрастила в себе такую боль, что её теперь не выкинуть, не отнять. Если бы я только мог, я бы тебя спас. Я бы непременно забрал себе и отчаянье твоё, и тоску, и тебя саму - такую чистую, нежную и доверчивую. Ты взрастила внутри себя такую огромную боль, что она теперь за тобой по пятам, в любой уголок страны, даже мира. А ночью она укрывает тебя огромным плащом цвета чёрной смолы. и густого ила. Ты шагаешь сквозь осень и молча глядишь вперёд. Не люби никого, не ищи любви. Здесь об этом не просят. Ты иди вперёд, укрываясь мокрыми жёлтыми листьями и неси за собой аромат этой осени.
Ты смелая, моя девочка. Ты кидалась грудью на пули, чтоб никого не задело. Ты бежала вперёд, раскрывая объятья шире, а они, не меняя строгости взгляда, стреляли в упор. И ты падала... Ты себя не жалела и падала, и разбивалась на сотни осколков каждую осень. Ты себя выворачивала наизнанку, чтоб им рассказать, сколько внутри тебя прячется доброты и тепла, и отчаянья горького, терпкого... Знаешь, это истинный путь одиночки. Если выбрала таковой, то иди до конца. И потом, когда навстречу к тебе приползёт туман, терпко дышащий вишнёвыми папиросами, ты прильни к уставшим моим ногам и сама растворись в этом холодном воздухе. Я же помню, как ты хотела быть осенью... Чтобы в час, когда загораются фонари, и любуются сами собой в грязных лужах звёзды, ты последним засохшим цветком улыбнись... Так ярко, как только сможешь мне и вечному небу. И когда я выйду на улицу, я увижу, что боль твоя, горькая, по бетонным стенам струится, сползает вниз. И когда я выйду на улицу, в эту дождливую ночь или утром простуженным, я увижу, как ты рассыпаешься на сотни мелких крупиц, и боль твоя медленно исчезает. Ты рассыпаешься на сотни ярких, слепящих блеском своим, частиц, я пытаюсь подставить ладони, чтобы хоть что-то словить. Но ты растворяешься в этой сырости, в этом воздухе, в этой осени. Ты просачиваешься, словно золото, словно что-то прекрасное и неуловимое через мои опухшие пальцы и навсегда растворяешься в воздухе. Я смотрю вдаль, замечаю, как звёзды, стесняясь, прячутся за тёмными кронами. Льётся дождь. И я начинаю смеяться, превращаясь во что-то вечное. Что-то сердце немного покалывает, ты сидишь там теперь и куришь. А во дворах по каналам невидимым проплывает моя бессонница...
"Мы улетим. Обними мою шею обеими руками и хорошенько смотри вокруг..."
В этот вечер я не хотела, чтобы ты меня отпускал. Почему? Потому что именно тогда я почувствовала себя по-настоящему нужной. Я почувствовала себя, впервые за долгое время, счастливой. Я тонула в твоей улыбке и всё крепче старалась прижаться к твоей груди. Твои руки... они меня обнимали так нежно. И это те воспоминания, которыми я буду жить чуть больше недели, находясь далеко от родного города, далеко от тебя. А помнишь, как мы сидели на крыше двадцатиэтажки и смотрели на небо? Я тогда ещё загадала желание. Тогда ты заметил, как я закрывала глаза и мечтательно что-то шептала. Ты сказал, что в душе я совсем ребёнок. Это не плохо же, правда? Я загадала желание, и, наверное, Бог, услышал мои слова... Знаешь, я просто хотела найти такого человека, который меня ни на что не променял бы. И вот, я нашла тебя. Знаешь, когда кто-то делает тебя одновременно и самым счастливым, и самым несчастным человеком, тогда всё по-настоящему. И я в это верю.
Помнишь, как ты меня обнял за хрупкие плечи, а потом поцеловал и улыбнулся? Это был поцелуй первый, робкий и такой нежный... Ты сказал тогда,что такого чувства у тебя ещё не было никогда. Мне было так хорошо и спокойно. А помнишь, как первый раз мы остались вдвоём? И тогда ты меня обнимал, гладил ладонью волосы, а я медленно таяла. А потом ты срывал с меня улыбки, маски, одежду. И я становилась ещё серьёзней, и на тебя смотрела в упор. И, знаешь, мне тогда совсем не хотелось идти домой. Уезжать не хотелось тоже. Если бы я смогла продлить то мгновение, я отдала бы всё. Если нужна душа - берите! Тело? - Его мне совсем не жаль. И даже все чувства можете забирать, может, без них мне станет спокойней и легче. Даже стихи, мои тяжёлые, суицидальные - берите их... все. Всё, что есть у меня, повторяюсь. Только верните мне вечер счастливого, беззаботного четверга и твою улыбку, и целиком тебя.
Только скоро нас разъединят страны и города. Я умчусь на быстром поезде, и ты будешь ждать, считая прошедшие дни. И я помню, как ты шептал: "Приезжай ко мне в город, скорей приезжай, ты ведь мне обещала..." Я и приеду. Я понимаю, что если ты рядом, то время бежит. Знаешь, я уезжала, и капиляры в сердце моём рвались, как шёлк. Мне было больно. Ты пишешь: "Я очень сильно хочу к тебе". А я, наверное, ничего не хочу. Понимаешь, мы слишком разные. Мы разные, как две пули, что летят в чужой висок. "Я та, что чиркнет красненьким по коже, я та, что полетит наискосок. А ты летишь уверенно навылет, разворотив к чертям усталый мозг". Мы только незначительно похожи. И только тем, что не вернёмся никогда назад, где океаны высохли и море не вызывает чувств, уже прошёл давно азарт. Я о тебе, похоже, ничего не знаю. А ты хлопаешь ладонями в такт сердцу и пару дней живёшь в моей пустой голове. Мне тебя не выгнать, как бы я не старалась. Знаешь, мы разные, только мы не будет притягиваться; расстояние слишком много решит за нас. Только я попрошу об одном, можно? Помнишь, как ты просил, даже заставлял, чтобы я смотрела тебе в глаза? Это было очень трудно... А теперь я хочу тебя попросить. Если хочешь быть со мной, то не отпускай. Если хочешь, держи меня крепче, и тогда мы улетим отсюда вдвоём...
Только держи. Меня. Крепче.
Знаешь, ты такая вся сложная, а с другими легко. Ты много читаешь, иногда говоришь тоже много, а иногда вообще начинаешь молчать. И в такие моменты я думаю, может что-то во мне не так? Знаешь, я любил тебя, но ты ранила каждым вздохом, каждым взглядом, улыбкой и даже тогда, когда прикасалась своей рукой ко моему телу ( это было подобно ожогу). Ты сейчас стоишь на балконе и куришь сигареты ванильные... А я стою позади и смотрю. Помнишь, как ты забирала мою, последнюю и с лёгкостью разрывала на куски? А теперь ты с такой же лёгкостью, как те сигареты, разрываешь мою душу и сердце на части. Думаешь, я ничего не чувствую? Думаешь, я забыл тебя и перестал писать? Нет. Просто ты не хотела слушать. Ты меня не любила может? Молчишь. А мне бы только пережить эту несчастную осень. Знаешь, мне кажется, что за последний месяц я постарел, будто на десять лет. Просто я стал забывать, как ты смеялась. Просто я стал забывать, цвет твоих глаз и запах твоих духов. Я теперь ещё реже выхожу на улицу, больше не светит солнце, моё солнце не светит мне. Или светит, но уже не мне. А сидит где-то сейчас на чужих коленях, залезает другому тёплой ладонью под ворот и шепчет так ласково, как когда-то шептала мне, что хочет остаться с ним навсегда, что хочет мгновение превратить в целую вечность...
Знаешь, мне не легче от этих стихов, тебе только кажется. Просто так я боль свою на бумагу выплёвываю. Знаю, что ты читаешь... Но мне всё равно не легче. Мне очень плохо, потому что сердце болит, а тебе фиолетово. Помнишь, как мы сидели под звёздами на той самой лавочке, помнишь, как нас освещал фонарь, и ты прятала свои ладони в моих руках. Помнишь, как мы говорили часами, а потом я дал тебе почитать стихи, которые другим писались. А теперь, я не могу излечиться, потому что пишу об одной тебе. Я так стар, моя девочка. Я теперь засыпаю один. Помню, как раньше совсем не мог уснуть без твоих слов, без твоего голоса. Помню, как ждал утра, чтоб скорей позвонить и спросить: "Как спалось? Может, снилось что-то хорошее?" И тогда ты отвечала, что снился я... Только ты всё равно ушла и забрала моё сердце с собой, и уверенность, и покой. Я теперь ни на что не годен. Я старый, злой и больной. Ты такая же, как тогда, вся светишься. Я стою и смотрю, как ты куришь. И меня убивает ненависть и к тебе, и к самому себе. Почему ты ушла вот так? Почему?
Ты стоишь, отвернувшись ко мне спиной. Ты стоишь, смотришь за горизонт и по-прежнему веришь, что мечты все сбываются. Я смотрю на тебя и медленно умираю внутри...
Знаешь, жизнь постепенно меняется. Просто, что-то ломается, что-то остаётся фразами едкими в одиноких стихах. И когда просыпаешься совершенно в другом, незнакомом тебе городе, начинает плечи твои обнимать невесомая грусть. А потом начинают стены сдавливать со всех четырёх сторон твою хрупкую стать, чтобы прижать окончательно, задушить и забрать весь кислород для чего-то там... И ты смотришь в окно, сегодня мокрый серый асфальт, и тебе вовсе не хочется по нему ступать в своих белых кроссовках. Небо серое-серое и такое тяжёлое, как воспоминания о плохом. Небо, как сорванный клапан, а я купаюсь в луже чернил и пустых глазниц, которые смотрят внутрь моего пустеющего сосуда. И ни капли чужих обид, и ни слова о том, как было. Я смотрю на небо, и оно мне кажется вечным, и оно мне кажется очень грустным. Даже нет облаков, которые обычно повторяли штрих худощавых ключиц, а потом мчались прочь. Я уже не чувствую ничего абсолютно. Только правда мне иногда пожимает ладонь, пьёт из моей кружки кофе, хмурится и почти не различает лиц. Значит, быстро стареет, и поэтому никому не нравится. Голова, как свинцовый шар, день плавится... И не хочется ничего, кроме того, как выкурить эту жизнь и оставить в грязной пепельнице, в чужом городе на закате... А потом глаза упираются в чёрный железный забор, его бы покрасить, пожалуй, первая мысль, которая появляется у меня в голове при виде ржавых прутьев с растрескавшейся краской, за которой виднеется предыдущий слой. Смотришь, и холод вползает почти незаметно, и еле слышно в комнату через оконную раму, через стекло. И крепче гранита давит стена, что напротив. Хочется просто кричать в пустоту или взять и повеситься на том белом проводе, который свисает напротив окна; взять и повеситься в такой пасмурный, никому не нужный день. Это, как чиркнуть ладонью по ватерлинии, прекратить весь этот ежедневный бред и медленно, с пронзительным визгом, идти ко дну. А потом обратиться в прах... И уже никогда не воскреснуть. Всё, хватит, я не хочу больше жить вот так...
Знаешь, как я заметила, люди почти не меняются, меняются только их угрюмые лица, привычки и багаж, который мы всю жизнь несём на своей спине; багаж, сложенный из непрочитанных сообщений, забытых друзей, всех обид и потерь, и тех, кого мы любили или любим сейчас... Вот скажи, почему в глазах других мы всегда стремимся казаться лучше, счастливей и чище? Разве эта такая неправильная игра? Игра против всех, как нам кажется, а на самом деле, вся эта жизнь против самого себя. Мир бесконечен, а мы в нём детали: простые или замысловатые механизмы, которые должны соприкасаться, чтобы хоть как-то существовать вместе. Вот скажи, почему мы меняем любовь на минуты? Почему мы не смотрим в глаза тем, кого так отчаянно и безнадёжно любим? Почему мы уходим иногда на неделю, чтоб излечится от чего-то такого тяжёлого, а иногда навсегда... А иногда мы просто делаем и себе и другим больнее своим безразличием или каким-то бездействием. Иногда мы разбиваем сердца, не понимая, что делаем. А потом, опустив глаза, молчим и заливаем всю свою боль горьким спиртным. А ещё, бывает, что мы находим таких же, как мы, уже с разбитыми на осколки сердцами, с протёртыми до дыр душами; и пытаемся им как-то помочь, залезая внутрь и слушая целую дюжину их рассказов. Почему мы вскрываем чужие тайны, будто они вовсе не чувствуют боли? Будто бы это наши вены и кровь сейчас полосою красной будет литься на белый кафель ванной комнаты; а мы будем стоять и плакать. Потому что в такие моменты слова совершенно теряют весь свой звук и свою значимость. Почему мы всегда убегаем? Так внезапно, обрывая все нити и мысли, предложения и слова. А иногда мы берём кого-то за руку и прямо с обрыва вниз... Почему? Почему мы не горим, чтобы всетить, а горим для того, чтобы всё сжигать?..
Знаешь, я живу и, как мне кажется, уже не во что не верю. Почти. Я знаю точно, что когда-то наступит старость, и это будет совсем скоро. Если не веришь мне, слушай, я расскажу тебе, как этот мир устроен, что такое молодость, и как наступает на пятки старость. "Старость - это когда на фото всё больше мёртвых". Это, когда ты не живёшь сейчас, а живёшь где-то там, далеко от сюда, в своём счастливом и беззаботном прошлом. А может и вовсе в несчастном, в больном, в потрёпанном дне вчерашнем... Знаешь, в двадцать бог нам казался непостижимым и был далёк, а в шестьдесят он стоит за спиной, и смотрит добрым взглядом, но прямо в упор. Кажется, будто ты на прицеле, и скоро "бах", и заветный выстрел все мозги разнесёт на куски; мгновение, и свинцовая пуля, будто бы вертолётными лопастями, врежется в мякоть. Знаешь, жизнь кажется сложной, но она абсолютно простая: "Ты проснулся ребёнком, в рот положил конфету. И пока она тает в беззубом рту, ты любуешься жарким прекрасным летом, а потом просыпаешься вдруг в поту. В голове огромный список каких-то дел, но какое из них - счастливое и твоё?" А потом ты пытаешься всё успеть и бежишь вдагонку за временем, и размениваешь минуты, и теряешь людей... Старость, это, когда ты тянешься рукой, чтобы достать с тумбочки свой блокнот, пару фотографий, а роняешь слезу, и в сердце начинает покалывать. Старость, "когда все стопки пахнут корвалолом, когда совсем нельзя смеяться, чтобы не спровоцировать тяжёлый приступ кашля. А ты не думал, что вставная челюсть еду лишает половины вкуса; что пальцы опухают так, что кольца в них кажутся вживлёнными навечно. Мы молодые гордые придурки, счастливые лентяи и бретёры. До первого серьёзного похмелья нам остается года по четыре, до первого инсульта двадцать восемь, до первой смерти пятьдесят три года..."
Старость наступит скоро, она уже догоняет нас; вплетается в нашу жизнь вместе с потерями и сединой. А я ничего не знаю, кроме того, что не хочу больше жить вот так...
