Знаешь, жизнь постепенно меняется. Просто, что-то ломается, что-то остаётся фразами едкими в одиноких стихах. И когда просыпаешься совершенно в другом, незнакомом тебе городе, начинает плечи твои обнимать невесомая грусть. А потом начинают стены сдавливать со всех четырёх сторон твою хрупкую стать, чтобы прижать окончательно, задушить и забрать весь кислород для чего-то там... И ты смотришь в окно, сегодня мокрый серый асфальт, и тебе вовсе не хочется по нему ступать в своих белых кроссовках. Небо серое-серое и такое тяжёлое, как воспоминания о плохом. Небо, как сорванный клапан, а я купаюсь в луже чернил и пустых глазниц, которые смотрят внутрь моего пустеющего сосуда. И ни капли чужих обид, и ни слова о том, как было. Я смотрю на небо, и оно мне кажется вечным, и оно мне кажется очень грустным. Даже нет облаков, которые обычно повторяли штрих худощавых ключиц, а потом мчались прочь. Я уже не чувствую ничего абсолютно. Только правда мне иногда пожимает ладонь, пьёт из моей кружки кофе, хмурится и почти не различает лиц. Значит, быстро стареет, и поэтому никому не нравится. Голова, как свинцовый шар, день плавится... И не хочется ничего, кроме того, как выкурить эту жизнь и оставить в грязной пепельнице, в чужом городе на закате... А потом глаза упираются в чёрный железный забор, его бы покрасить, пожалуй, первая мысль, которая появляется у меня в голове при виде ржавых прутьев с растрескавшейся краской, за которой виднеется предыдущий слой. Смотришь, и холод вползает почти незаметно, и еле слышно в комнату через оконную раму, через стекло. И крепче гранита давит стена, что напротив. Хочется просто кричать в пустоту или взять и повеситься на том белом проводе, который свисает напротив окна; взять и повеситься в такой пасмурный, никому не нужный день. Это, как чиркнуть ладонью по ватерлинии, прекратить весь этот ежедневный бред и медленно, с пронзительным визгом, идти ко дну. А потом обратиться в прах... И уже никогда не воскреснуть. Всё, хватит, я не хочу больше жить вот так...
Знаешь, как я заметила, люди почти не меняются, меняются только их угрюмые лица, привычки и багаж, который мы всю жизнь несём на своей спине; багаж, сложенный из непрочитанных сообщений, забытых друзей, всех обид и потерь, и тех, кого мы любили или любим сейчас... Вот скажи, почему в глазах других мы всегда стремимся казаться лучше, счастливей и чище? Разве эта такая неправильная игра? Игра против всех, как нам кажется, а на самом деле, вся эта жизнь против самого себя. Мир бесконечен, а мы в нём детали: простые или замысловатые механизмы, которые должны соприкасаться, чтобы хоть как-то существовать вместе. Вот скажи, почему мы меняем любовь на минуты? Почему мы не смотрим в глаза тем, кого так отчаянно и безнадёжно любим? Почему мы уходим иногда на неделю, чтоб излечится от чего-то такого тяжёлого, а иногда навсегда... А иногда мы просто делаем и себе и другим больнее своим безразличием или каким-то бездействием. Иногда мы разбиваем сердца, не понимая, что делаем. А потом, опустив глаза, молчим и заливаем всю свою боль горьким спиртным. А ещё, бывает, что мы находим таких же, как мы, уже с разбитыми на осколки сердцами, с протёртыми до дыр душами; и пытаемся им как-то помочь, залезая внутрь и слушая целую дюжину их рассказов. Почему мы вскрываем чужие тайны, будто они вовсе не чувствуют боли? Будто бы это наши вены и кровь сейчас полосою красной будет литься на белый кафель ванной комнаты; а мы будем стоять и плакать. Потому что в такие моменты слова совершенно теряют весь свой звук и свою значимость. Почему мы всегда убегаем? Так внезапно, обрывая все нити и мысли, предложения и слова. А иногда мы берём кого-то за руку и прямо с обрыва вниз... Почему? Почему мы не горим, чтобы всетить, а горим для того, чтобы всё сжигать?..
Знаешь, я живу и, как мне кажется, уже не во что не верю. Почти. Я знаю точно, что когда-то наступит старость, и это будет совсем скоро. Если не веришь мне, слушай, я расскажу тебе, как этот мир устроен, что такое молодость, и как наступает на пятки старость. "Старость - это когда на фото всё больше мёртвых". Это, когда ты не живёшь сейчас, а живёшь где-то там, далеко от сюда, в своём счастливом и беззаботном прошлом. А может и вовсе в несчастном, в больном, в потрёпанном дне вчерашнем... Знаешь, в двадцать бог нам казался непостижимым и был далёк, а в шестьдесят он стоит за спиной, и смотрит добрым взглядом, но прямо в упор. Кажется, будто ты на прицеле, и скоро "бах", и заветный выстрел все мозги разнесёт на куски; мгновение, и свинцовая пуля, будто бы вертолётными лопастями, врежется в мякоть. Знаешь, жизнь кажется сложной, но она абсолютно простая: "Ты проснулся ребёнком, в рот положил конфету. И пока она тает в беззубом рту, ты любуешься жарким прекрасным летом, а потом просыпаешься вдруг в поту. В голове огромный список каких-то дел, но какое из них - счастливое и твоё?" А потом ты пытаешься всё успеть и бежишь вдагонку за временем, и размениваешь минуты, и теряешь людей... Старость, это, когда ты тянешься рукой, чтобы достать с тумбочки свой блокнот, пару фотографий, а роняешь слезу, и в сердце начинает покалывать. Старость, "когда все стопки пахнут корвалолом, когда совсем нельзя смеяться, чтобы не спровоцировать тяжёлый приступ кашля. А ты не думал, что вставная челюсть еду лишает половины вкуса; что пальцы опухают так, что кольца в них кажутся вживлёнными навечно. Мы молодые гордые придурки, счастливые лентяи и бретёры. До первого серьёзного похмелья нам остается года по четыре, до первого инсульта двадцать восемь, до первой смерти пятьдесят три года..."
Старость наступит скоро, она уже догоняет нас; вплетается в нашу жизнь вместе с потерями и сединой. А я ничего не знаю, кроме того, что не хочу больше жить вот так...
Знаешь, как я заметила, люди почти не меняются, меняются только их угрюмые лица, привычки и багаж, который мы всю жизнь несём на своей спине; багаж, сложенный из непрочитанных сообщений, забытых друзей, всех обид и потерь, и тех, кого мы любили или любим сейчас... Вот скажи, почему в глазах других мы всегда стремимся казаться лучше, счастливей и чище? Разве эта такая неправильная игра? Игра против всех, как нам кажется, а на самом деле, вся эта жизнь против самого себя. Мир бесконечен, а мы в нём детали: простые или замысловатые механизмы, которые должны соприкасаться, чтобы хоть как-то существовать вместе. Вот скажи, почему мы меняем любовь на минуты? Почему мы не смотрим в глаза тем, кого так отчаянно и безнадёжно любим? Почему мы уходим иногда на неделю, чтоб излечится от чего-то такого тяжёлого, а иногда навсегда... А иногда мы просто делаем и себе и другим больнее своим безразличием или каким-то бездействием. Иногда мы разбиваем сердца, не понимая, что делаем. А потом, опустив глаза, молчим и заливаем всю свою боль горьким спиртным. А ещё, бывает, что мы находим таких же, как мы, уже с разбитыми на осколки сердцами, с протёртыми до дыр душами; и пытаемся им как-то помочь, залезая внутрь и слушая целую дюжину их рассказов. Почему мы вскрываем чужие тайны, будто они вовсе не чувствуют боли? Будто бы это наши вены и кровь сейчас полосою красной будет литься на белый кафель ванной комнаты; а мы будем стоять и плакать. Потому что в такие моменты слова совершенно теряют весь свой звук и свою значимость. Почему мы всегда убегаем? Так внезапно, обрывая все нити и мысли, предложения и слова. А иногда мы берём кого-то за руку и прямо с обрыва вниз... Почему? Почему мы не горим, чтобы всетить, а горим для того, чтобы всё сжигать?..
Знаешь, я живу и, как мне кажется, уже не во что не верю. Почти. Я знаю точно, что когда-то наступит старость, и это будет совсем скоро. Если не веришь мне, слушай, я расскажу тебе, как этот мир устроен, что такое молодость, и как наступает на пятки старость. "Старость - это когда на фото всё больше мёртвых". Это, когда ты не живёшь сейчас, а живёшь где-то там, далеко от сюда, в своём счастливом и беззаботном прошлом. А может и вовсе в несчастном, в больном, в потрёпанном дне вчерашнем... Знаешь, в двадцать бог нам казался непостижимым и был далёк, а в шестьдесят он стоит за спиной, и смотрит добрым взглядом, но прямо в упор. Кажется, будто ты на прицеле, и скоро "бах", и заветный выстрел все мозги разнесёт на куски; мгновение, и свинцовая пуля, будто бы вертолётными лопастями, врежется в мякоть. Знаешь, жизнь кажется сложной, но она абсолютно простая: "Ты проснулся ребёнком, в рот положил конфету. И пока она тает в беззубом рту, ты любуешься жарким прекрасным летом, а потом просыпаешься вдруг в поту. В голове огромный список каких-то дел, но какое из них - счастливое и твоё?" А потом ты пытаешься всё успеть и бежишь вдагонку за временем, и размениваешь минуты, и теряешь людей... Старость, это, когда ты тянешься рукой, чтобы достать с тумбочки свой блокнот, пару фотографий, а роняешь слезу, и в сердце начинает покалывать. Старость, "когда все стопки пахнут корвалолом, когда совсем нельзя смеяться, чтобы не спровоцировать тяжёлый приступ кашля. А ты не думал, что вставная челюсть еду лишает половины вкуса; что пальцы опухают так, что кольца в них кажутся вживлёнными навечно. Мы молодые гордые придурки, счастливые лентяи и бретёры. До первого серьёзного похмелья нам остается года по четыре, до первого инсульта двадцать восемь, до первой смерти пятьдесят три года..."
Старость наступит скоро, она уже догоняет нас; вплетается в нашу жизнь вместе с потерями и сединой. А я ничего не знаю, кроме того, что не хочу больше жить вот так...
