"Чем шире твои объятья, тем проще тебя распять".
В эту серую осень тебя так легко распять...
С такой ранимой душой тебя тут задушат, так что молчи и слушай. С твоим характером здесь не протолкнуться, даже не стоит плакать, здесь все равнодушны. Хочешь делать добро? Делай, но только бойся, что тебя могут в любой момент, как Христа, распять на кресте. Грязные ржавые гвозди вонзить в твою фарфоровую ладонь, чтобы алая кровь полилась, как реки, наполненные дождём. Они не умеют любить. Я знаю, что ты пришла в этот мир и не нашла любви, не нашла тепла. Я и сам раньше был такой, а теперь, наверное, повзрослел. Знаешь, девочка, ты взрастила в себе такую боль, что её теперь не выкинуть, не отнять. Если бы я только мог, я бы тебя спас. Я бы непременно забрал себе и отчаянье твоё, и тоску, и тебя саму - такую чистую, нежную и доверчивую. Ты взрастила внутри себя такую огромную боль, что она теперь за тобой по пятам, в любой уголок страны, даже мира. А ночью она укрывает тебя огромным плащом цвета чёрной смолы. и густого ила. Ты шагаешь сквозь осень и молча глядишь вперёд. Не люби никого, не ищи любви. Здесь об этом не просят. Ты иди вперёд, укрываясь мокрыми жёлтыми листьями и неси за собой аромат этой осени.
Ты смелая, моя девочка. Ты кидалась грудью на пули, чтоб никого не задело. Ты бежала вперёд, раскрывая объятья шире, а они, не меняя строгости взгляда, стреляли в упор. И ты падала... Ты себя не жалела и падала, и разбивалась на сотни осколков каждую осень. Ты себя выворачивала наизнанку, чтоб им рассказать, сколько внутри тебя прячется доброты и тепла, и отчаянья горького, терпкого... Знаешь, это истинный путь одиночки. Если выбрала таковой, то иди до конца. И потом, когда навстречу к тебе приползёт туман, терпко дышащий вишнёвыми папиросами, ты прильни к уставшим моим ногам и сама растворись в этом холодном воздухе. Я же помню, как ты хотела быть осенью... Чтобы в час, когда загораются фонари, и любуются сами собой в грязных лужах звёзды, ты последним засохшим цветком улыбнись... Так ярко, как только сможешь мне и вечному небу. И когда я выйду на улицу, я увижу, что боль твоя, горькая, по бетонным стенам струится, сползает вниз. И когда я выйду на улицу, в эту дождливую ночь или утром простуженным, я увижу, как ты рассыпаешься на сотни мелких крупиц, и боль твоя медленно исчезает. Ты рассыпаешься на сотни ярких, слепящих блеском своим, частиц, я пытаюсь подставить ладони, чтобы хоть что-то словить. Но ты растворяешься в этой сырости, в этом воздухе, в этой осени. Ты просачиваешься, словно золото, словно что-то прекрасное и неуловимое через мои опухшие пальцы и навсегда растворяешься в воздухе. Я смотрю вдаль, замечаю, как звёзды, стесняясь, прячутся за тёмными кронами. Льётся дождь. И я начинаю смеяться, превращаясь во что-то вечное. Что-то сердце немного покалывает, ты сидишь там теперь и куришь. А во дворах по каналам невидимым проплывает моя бессонница...
В эту серую осень тебя так легко распять...
С такой ранимой душой тебя тут задушат, так что молчи и слушай. С твоим характером здесь не протолкнуться, даже не стоит плакать, здесь все равнодушны. Хочешь делать добро? Делай, но только бойся, что тебя могут в любой момент, как Христа, распять на кресте. Грязные ржавые гвозди вонзить в твою фарфоровую ладонь, чтобы алая кровь полилась, как реки, наполненные дождём. Они не умеют любить. Я знаю, что ты пришла в этот мир и не нашла любви, не нашла тепла. Я и сам раньше был такой, а теперь, наверное, повзрослел. Знаешь, девочка, ты взрастила в себе такую боль, что её теперь не выкинуть, не отнять. Если бы я только мог, я бы тебя спас. Я бы непременно забрал себе и отчаянье твоё, и тоску, и тебя саму - такую чистую, нежную и доверчивую. Ты взрастила внутри себя такую огромную боль, что она теперь за тобой по пятам, в любой уголок страны, даже мира. А ночью она укрывает тебя огромным плащом цвета чёрной смолы. и густого ила. Ты шагаешь сквозь осень и молча глядишь вперёд. Не люби никого, не ищи любви. Здесь об этом не просят. Ты иди вперёд, укрываясь мокрыми жёлтыми листьями и неси за собой аромат этой осени.
Ты смелая, моя девочка. Ты кидалась грудью на пули, чтоб никого не задело. Ты бежала вперёд, раскрывая объятья шире, а они, не меняя строгости взгляда, стреляли в упор. И ты падала... Ты себя не жалела и падала, и разбивалась на сотни осколков каждую осень. Ты себя выворачивала наизнанку, чтоб им рассказать, сколько внутри тебя прячется доброты и тепла, и отчаянья горького, терпкого... Знаешь, это истинный путь одиночки. Если выбрала таковой, то иди до конца. И потом, когда навстречу к тебе приползёт туман, терпко дышащий вишнёвыми папиросами, ты прильни к уставшим моим ногам и сама растворись в этом холодном воздухе. Я же помню, как ты хотела быть осенью... Чтобы в час, когда загораются фонари, и любуются сами собой в грязных лужах звёзды, ты последним засохшим цветком улыбнись... Так ярко, как только сможешь мне и вечному небу. И когда я выйду на улицу, я увижу, что боль твоя, горькая, по бетонным стенам струится, сползает вниз. И когда я выйду на улицу, в эту дождливую ночь или утром простуженным, я увижу, как ты рассыпаешься на сотни мелких крупиц, и боль твоя медленно исчезает. Ты рассыпаешься на сотни ярких, слепящих блеском своим, частиц, я пытаюсь подставить ладони, чтобы хоть что-то словить. Но ты растворяешься в этой сырости, в этом воздухе, в этой осени. Ты просачиваешься, словно золото, словно что-то прекрасное и неуловимое через мои опухшие пальцы и навсегда растворяешься в воздухе. Я смотрю вдаль, замечаю, как звёзды, стесняясь, прячутся за тёмными кронами. Льётся дождь. И я начинаю смеяться, превращаясь во что-то вечное. Что-то сердце немного покалывает, ты сидишь там теперь и куришь. А во дворах по каналам невидимым проплывает моя бессонница...
