Ты всегда пьёшь без сахара?
Ты всегда бьёшь без промаха?
Знаешь, если писать о чём-то, то непременно правду. Знаешь, если любить кого-то, то обязательно сильно, да так, чтобы, когда прощаешься, голос дрожал и коленки, и ноги слегка подкашивались. Если любить кого-то, то так, чтобы от поцелуев голова начинала кружиться, и ты чувствовал, будто падаешь. Я пишу это, как ты уже догадался, именно о тебе. Вижу, что наметил на левой части груди мишень, так стреляй и пусть не дрогнет твоя рука. Я не умею держать ружьё, руки тонкие. И, наверное, слишком слабые, чтобы нажать курок. Но, если слова - это тоже пули, то я самый опасный стрелок на районе, и даже в городе. Знаешь, я не помню, как звучит тот метал, из которого сделаны пули... Чего ты стоишь и смотришь в упор, я не моргну. Стреляй. Скажи, почему боишься ты сделать этот последний шаг?
Знаешь, семнадцать, пожалуй самый несносный возраст. Вроде бы уже взрослый, но по сути ещё ребёнок. Знаешь, мне семнадцать лет, и я безумно люблю тебя, и я до смерти хочу в объятья, и так, чтобы всё было по-настоящему. Это самый дурацкий возраст, поверь. Когда тебя ни во что не ставят, когда приходится своё мнение высказывать только дома, и только шёпотом. А хочется выйти на площадь полностью голой и написать на груди "За свободу, мораль и нравственность". Но я сижу и стишки печатаю. А хочется лозунгами кричать полиции в след и убегать из под пуль горячих, которые способны мозг разнести на части за долю секунды. Мне семнадцать, и этой весной все надежды во мне горят, словно хворост. И этой весной все мечты во мне рвутся, будто натянуты между башен. А ещё я теряю себя, когда слышу твой голос. И мурашки толпою бегут по коже... "Я гуляю, нет, не по крышам - по тротуарам и по газонам и только взглядом скольжу всё выше. Я мечтаю читать со сцены, притихшим от восхищенья, залам. Я люблю волнующий дух вокзалов, и я совсем не боюсь уехать - мне есть, куда возвращаться после.
Мне семнадцать лет, я стою напротив тебя и хочу, чтобы ты выстрелил. Да, меня часто кидает из крайности в крайность. Я пишу об этом стихи, но мне не становится легче. Я хочу, чтобы свинцовая пуля мой мозг разнесла к чертям. Я хочу прямо здесь и прямо сейчас поставить точку. Чтобы не было больше тех встреч вечерами, чтобы не было больше ссор и раздирающих душу объятий. Я пыталась быть нежной, и с тобой я такая. Но я выращиваю в сердце гранит, чтобы никто не смог меня ранить. Но, когда я с тобой, я хожу по оголённому лезвию. Вот скажи, почему рядом со мной все мальчишки и даже мужчины становятся тряпками? Почему? А со мной иногда нужно быть жестоким. Может, тогда я стану покладистой волчицей. Знаешь, мне трудно самой прекратить эти отношения. Мне трудно самой закончить эту историю. Я прошу, стреляй! Мне всего лишь семнадцать, но я жажду мгновенной смерти и продолжаю встречать рассветы...
Ты всегда бьёшь без промаха?
Знаешь, если писать о чём-то, то непременно правду. Знаешь, если любить кого-то, то обязательно сильно, да так, чтобы, когда прощаешься, голос дрожал и коленки, и ноги слегка подкашивались. Если любить кого-то, то так, чтобы от поцелуев голова начинала кружиться, и ты чувствовал, будто падаешь. Я пишу это, как ты уже догадался, именно о тебе. Вижу, что наметил на левой части груди мишень, так стреляй и пусть не дрогнет твоя рука. Я не умею держать ружьё, руки тонкие. И, наверное, слишком слабые, чтобы нажать курок. Но, если слова - это тоже пули, то я самый опасный стрелок на районе, и даже в городе. Знаешь, я не помню, как звучит тот метал, из которого сделаны пули... Чего ты стоишь и смотришь в упор, я не моргну. Стреляй. Скажи, почему боишься ты сделать этот последний шаг?
Знаешь, семнадцать, пожалуй самый несносный возраст. Вроде бы уже взрослый, но по сути ещё ребёнок. Знаешь, мне семнадцать лет, и я безумно люблю тебя, и я до смерти хочу в объятья, и так, чтобы всё было по-настоящему. Это самый дурацкий возраст, поверь. Когда тебя ни во что не ставят, когда приходится своё мнение высказывать только дома, и только шёпотом. А хочется выйти на площадь полностью голой и написать на груди "За свободу, мораль и нравственность". Но я сижу и стишки печатаю. А хочется лозунгами кричать полиции в след и убегать из под пуль горячих, которые способны мозг разнести на части за долю секунды. Мне семнадцать, и этой весной все надежды во мне горят, словно хворост. И этой весной все мечты во мне рвутся, будто натянуты между башен. А ещё я теряю себя, когда слышу твой голос. И мурашки толпою бегут по коже... "Я гуляю, нет, не по крышам - по тротуарам и по газонам и только взглядом скольжу всё выше. Я мечтаю читать со сцены, притихшим от восхищенья, залам. Я люблю волнующий дух вокзалов, и я совсем не боюсь уехать - мне есть, куда возвращаться после.
Мне семнадцать лет, я стою напротив тебя и хочу, чтобы ты выстрелил. Да, меня часто кидает из крайности в крайность. Я пишу об этом стихи, но мне не становится легче. Я хочу, чтобы свинцовая пуля мой мозг разнесла к чертям. Я хочу прямо здесь и прямо сейчас поставить точку. Чтобы не было больше тех встреч вечерами, чтобы не было больше ссор и раздирающих душу объятий. Я пыталась быть нежной, и с тобой я такая. Но я выращиваю в сердце гранит, чтобы никто не смог меня ранить. Но, когда я с тобой, я хожу по оголённому лезвию. Вот скажи, почему рядом со мной все мальчишки и даже мужчины становятся тряпками? Почему? А со мной иногда нужно быть жестоким. Может, тогда я стану покладистой волчицей. Знаешь, мне трудно самой прекратить эти отношения. Мне трудно самой закончить эту историю. Я прошу, стреляй! Мне всего лишь семнадцать, но я жажду мгновенной смерти и продолжаю встречать рассветы...
