Все, кого я любила, оказывались не те. Я в жизни врывалась, рвала карманы и души рвала, сердце себе зашивала. Оставались шрамы и ссадины на щеках, а порой вновь задевались и кровоточили. Я в волосы их вплеталась, касалась шершавых губ, исчезала в области отточенных скул, ключиц, чёрных, как сажа, ресниц. Бывало, что я так игрой увлекалась, что неделями не спала, перебрасывая своё тело из постели в постель. Да, я уставала. Я много лгала, металась от одного к другому, билась, как сельдь, о стенки стакана. Но мне попадались не те... Они не совпадали со мной, как пазлы; не чувствовали меня, не касались пальцами с огрубевшей кожей моей души. А я так желала. Пуще с каждым пришедшим днём желала его найти.
Я любила таких мужчин... ну почти Богов. И кощунственно их приравнивала к Христу, отдавала кусочки себя, но они никогда не читали моих стихов. Я любила садить их напротив окна и рисовать их портреты, фигуры, лица. Я любила дописывать вечную книгу, вживляя в неё страницы под названием "о любимых". Любить - это дело пропащее. Я теряю себя с каждой каплей.
Они приходили ко мне, оставались на чай, пожимали остренькими плечами, когда я начинала разговор о конкретном. Только к утру они как-то мельчали, исчезая в глинтвейне и запахе сигарет. Каждый горевала, оплакивая икону, разбитую мной. А потом выходила на улицу или лоджию и начинала нервно дышать, хвататься за воздух пальцами, но задыхалась от холода или жары. Возвращалась домой и писала всё больше. Видно так уходили они из меня, из моей жизни. Я писала об отпущенных мной мужчинах, о грехах и вере. Только что-то я измоталась и протёрлась, как волна о скалистый берег. А потом появлялся мой новый Бог, с ним я забывала ушедшего. Я могла наблюдать часами, как он вдохновлённо курит, обращая меня в новый культ. Я любила, когда он оставался здесь, рядом со мной в этой плоскости.
Моя проблема была в том, что никто не нуждался во мне так, как я нуждалась в них. Я делала больше, гораздо больше, чем все они. Мои "прынцы" даже отказывались иногда писать. Я не могла и дня прожить без вот этого: "как ты, родной?" Только потом, после неудачных попыток, я стала прятать свои чувства по старым карманам, блокнотам, в стихах, в прозе, в осенних дождях. Куда я только не прятала это сумасшествие, по подвалам тёмным, в дыму сигарет, в бутылках из под вина полусладкого.
Привычка не показывать своих чувств въелась настолько, что стала инстинктом. Мне теперь трудно разжать кулак, успокоиться и сглотнуть. Я так и не научилась заново доверять. Мне хочется теперь из дула пальнуть, в того, кто будет меня обижать.
Знаешь, я любила тебя. Говорила, что счастлива, только каждый день я бросалась в койку и начинала рыдать. Я не могла тебе всё рассказать. Не могла, потому что ты бы не понял мою гиперфункцию и потребность в любви. Ты не такой, мы совсем разные. Сначала я этого не замечала, старалась видеть лишь идеал, но ты всё больше показывал свои зубки, шрамы новые обнажал. Это меня раздражало до безобразия! Почему мы - такие хорошие, но не можем быть вместе?
Столько всего не досказано, столько всего не доделано. Мы хотели с тобой быть верными, быть чем-то цельным, одним со сплетёнными нервами, только снова не вышло, не получилось. Наши дни промотались, как кадры затёртой касетной плёнки. И в памяти вертится всё по кругу. Я упорно пытаюсь забыть всё, что нас связывало, всё, что в тебе встречалось. Это всё врезалось в мои зрачки, ушные раковины, а потом выводилось пятнами на одежде и комками в горле. Я к тебе привязалась. И с тобой я спаслась от всех насущных проблем. Я тебе рисовала, чертила твоё лицо, фигуру. Только это теперь мне не нужно. Удалить, очистить память.
Мне бы хотелось переписать историю заново, чтобы не было смерти, боёв с последними ранами. Знаешь, солнце, живи у меня в груди. Только мне становится тесно, я не помню, как мы были счастливы вместе. Память наотрез отказала. Я не помню, а значит уже никогда не воскресну. И наша пропасть непонимания всё растёт, расширяется. Прости, мне нужно уйти. Или сам нырни в эту бездну, дёрни меня за волосы, я поплыву за тобой. Только помни, что чувства, они остались, они живут ещё и шевелятся. Просто память тебя забывает.
Мы упадём в эту бездну.
Я люблю тебя, но не воскресну...
Я любила таких мужчин... ну почти Богов. И кощунственно их приравнивала к Христу, отдавала кусочки себя, но они никогда не читали моих стихов. Я любила садить их напротив окна и рисовать их портреты, фигуры, лица. Я любила дописывать вечную книгу, вживляя в неё страницы под названием "о любимых". Любить - это дело пропащее. Я теряю себя с каждой каплей.
Они приходили ко мне, оставались на чай, пожимали остренькими плечами, когда я начинала разговор о конкретном. Только к утру они как-то мельчали, исчезая в глинтвейне и запахе сигарет. Каждый горевала, оплакивая икону, разбитую мной. А потом выходила на улицу или лоджию и начинала нервно дышать, хвататься за воздух пальцами, но задыхалась от холода или жары. Возвращалась домой и писала всё больше. Видно так уходили они из меня, из моей жизни. Я писала об отпущенных мной мужчинах, о грехах и вере. Только что-то я измоталась и протёрлась, как волна о скалистый берег. А потом появлялся мой новый Бог, с ним я забывала ушедшего. Я могла наблюдать часами, как он вдохновлённо курит, обращая меня в новый культ. Я любила, когда он оставался здесь, рядом со мной в этой плоскости.
Моя проблема была в том, что никто не нуждался во мне так, как я нуждалась в них. Я делала больше, гораздо больше, чем все они. Мои "прынцы" даже отказывались иногда писать. Я не могла и дня прожить без вот этого: "как ты, родной?" Только потом, после неудачных попыток, я стала прятать свои чувства по старым карманам, блокнотам, в стихах, в прозе, в осенних дождях. Куда я только не прятала это сумасшествие, по подвалам тёмным, в дыму сигарет, в бутылках из под вина полусладкого.
Привычка не показывать своих чувств въелась настолько, что стала инстинктом. Мне теперь трудно разжать кулак, успокоиться и сглотнуть. Я так и не научилась заново доверять. Мне хочется теперь из дула пальнуть, в того, кто будет меня обижать.
Знаешь, я любила тебя. Говорила, что счастлива, только каждый день я бросалась в койку и начинала рыдать. Я не могла тебе всё рассказать. Не могла, потому что ты бы не понял мою гиперфункцию и потребность в любви. Ты не такой, мы совсем разные. Сначала я этого не замечала, старалась видеть лишь идеал, но ты всё больше показывал свои зубки, шрамы новые обнажал. Это меня раздражало до безобразия! Почему мы - такие хорошие, но не можем быть вместе?
Столько всего не досказано, столько всего не доделано. Мы хотели с тобой быть верными, быть чем-то цельным, одним со сплетёнными нервами, только снова не вышло, не получилось. Наши дни промотались, как кадры затёртой касетной плёнки. И в памяти вертится всё по кругу. Я упорно пытаюсь забыть всё, что нас связывало, всё, что в тебе встречалось. Это всё врезалось в мои зрачки, ушные раковины, а потом выводилось пятнами на одежде и комками в горле. Я к тебе привязалась. И с тобой я спаслась от всех насущных проблем. Я тебе рисовала, чертила твоё лицо, фигуру. Только это теперь мне не нужно. Удалить, очистить память.
Мне бы хотелось переписать историю заново, чтобы не было смерти, боёв с последними ранами. Знаешь, солнце, живи у меня в груди. Только мне становится тесно, я не помню, как мы были счастливы вместе. Память наотрез отказала. Я не помню, а значит уже никогда не воскресну. И наша пропасть непонимания всё растёт, расширяется. Прости, мне нужно уйти. Или сам нырни в эту бездну, дёрни меня за волосы, я поплыву за тобой. Только помни, что чувства, они остались, они живут ещё и шевелятся. Просто память тебя забывает.
Мы упадём в эту бездну.
Я люблю тебя, но не воскресну...
