И он говорит ей:
"Я не люблю тебя и не вижу смысла это скрывать. Разве это есть то, ради чего стоит идти на дно, получать пулевые ранения и умирать? В твоей душе целая демонов рать, а в моей один несчастный дьяволёнок. Я знаю тебя с самых пелёнок. Видел тебя, когда ты, как утёнок, просыпалась и и готовила завтрак в жёлтой пижаме. Ты любила курить и сладкий кофе, а ещё стихи писать ночами. Но, когда я уходил, ты, словно, мельчала, растворялась в дверном проёме, а потом выходила на лоджию и хватала губами воздух, будто только выплыла из воды. Я был твоим океаном. Прости, но я никогда не любил тебя больше, чем самого себя. Тебе уже надоело рвать облака из ваты, проваливаться и падать. Надоело шагать по канату, не глядя вниз. То, что тебе нравится, мне чуждо. Я твой ограничитель, белоснежный плинтус, но не каркас. Оставь меня, и дальше сама катись вниз, ко всем демонам и чертям!
"Я, говорит, не хочу быть с тобой и, наверное, потому, что тебе одной будет правильнее идти сквозь тьму; потому что каждому Бог при рождении отсыпал мук - и нести их нужно, конечно же, одному. Я и сам-то ронял сотни раз уже с плеч свой крест, подбирал и тащил его снова. Я, говорит, уверен, что любишь меня сильнее, чем стою я". Знаешь, я тебя оставляю. Делай что хочешь, только не трогай меня, не обжигай кипятком мою кожу, не разрушай брони. Забывай меня, я прошу. И к чертям всем гони. Я прошу, умоляю, научись без меня дышать. Научись о другом писать. Забывай меня. Я тебя не люблю, говорит, и нечего тут решать.
Она упала последним догоревшем окурком, когда уже было поздно каяться и прощать. Он обязан был время от времени извещать, когда что-то идёт не так, когда концепция терпит крах. Было тесно взрываться на этом воздухе, и она стала одной из тех, в кого не верят. Она отпустила его. Только всхлипом из подреберья прорезалось тихое, вечнозелёное: "я люблю..." Он ушёл навсегда, молча, чтоб одному было легче нести свой крест. Только чувствовал он себя так, будто душу его отняли, перекрыли доступ к воздуху. Он допивал свой горячий кофе, читал газету, слышал в квартире шорохи, думал: "Может она придёт?" Только его вопрос отражался эхом в небе, словно, упрёк. Она столько выплакала слёз, что их бы хватило заполнить его маленький океан...
"Я не люблю тебя и не вижу смысла это скрывать. Разве это есть то, ради чего стоит идти на дно, получать пулевые ранения и умирать? В твоей душе целая демонов рать, а в моей один несчастный дьяволёнок. Я знаю тебя с самых пелёнок. Видел тебя, когда ты, как утёнок, просыпалась и и готовила завтрак в жёлтой пижаме. Ты любила курить и сладкий кофе, а ещё стихи писать ночами. Но, когда я уходил, ты, словно, мельчала, растворялась в дверном проёме, а потом выходила на лоджию и хватала губами воздух, будто только выплыла из воды. Я был твоим океаном. Прости, но я никогда не любил тебя больше, чем самого себя. Тебе уже надоело рвать облака из ваты, проваливаться и падать. Надоело шагать по канату, не глядя вниз. То, что тебе нравится, мне чуждо. Я твой ограничитель, белоснежный плинтус, но не каркас. Оставь меня, и дальше сама катись вниз, ко всем демонам и чертям!
"Я, говорит, не хочу быть с тобой и, наверное, потому, что тебе одной будет правильнее идти сквозь тьму; потому что каждому Бог при рождении отсыпал мук - и нести их нужно, конечно же, одному. Я и сам-то ронял сотни раз уже с плеч свой крест, подбирал и тащил его снова. Я, говорит, уверен, что любишь меня сильнее, чем стою я". Знаешь, я тебя оставляю. Делай что хочешь, только не трогай меня, не обжигай кипятком мою кожу, не разрушай брони. Забывай меня, я прошу. И к чертям всем гони. Я прошу, умоляю, научись без меня дышать. Научись о другом писать. Забывай меня. Я тебя не люблю, говорит, и нечего тут решать.
Она упала последним догоревшем окурком, когда уже было поздно каяться и прощать. Он обязан был время от времени извещать, когда что-то идёт не так, когда концепция терпит крах. Было тесно взрываться на этом воздухе, и она стала одной из тех, в кого не верят. Она отпустила его. Только всхлипом из подреберья прорезалось тихое, вечнозелёное: "я люблю..." Он ушёл навсегда, молча, чтоб одному было легче нести свой крест. Только чувствовал он себя так, будто душу его отняли, перекрыли доступ к воздуху. Он допивал свой горячий кофе, читал газету, слышал в квартире шорохи, думал: "Может она придёт?" Только его вопрос отражался эхом в небе, словно, упрёк. Она столько выплакала слёз, что их бы хватило заполнить его маленький океан...
