Расскажи мне о самых кошмарных снах; расскажи о тех мыслях, где нет меня, где живёт сплошное отчаяние. Чтобы я разрывалась потом вдоль рёбер, набирала, спеша, телефонный номер - я знаю его наизусть, и звонила, тишину нарушая прерывистыми гудками. Опиши мне подробно тупую боль, что дробит тебя пулемётным речитативом; пусть насквозь пробирает меня, как будто током, пусть мне придётся стряхивать с пальцев усталость и злость, пусть окатит меня ледяным потоком. Не хочу я чувствовать больше покой, я хочу не жить, а проживать тобой эти грядущие дни. Я хочу чувствовать то, что ощущаешь ты. Только не нужно всё вспоминать, не пытайся напомнить о прошлом. Знаешь, то, что уже катилось в пропасть не воссоздать, лишь простить и оставить на полке в сердце хранить, и терпеть, как будет оно превращать душу в месиво, измельчать на куски, как вертолётная лопасть. Лучше вообще запереть в самом дальнем углу. Воссоздать ушедшее невозможно, так зачем же ломать себя кучей фраз? Если ты идёшь дальше, то я обязательно остаюсь сейчас.
Давай вместе мы проведём наше последнее утро. Помнишь, как летом, я вскакивала ровно по времени, в шесть, будила тебя, выпив горячий кофе, мы расходились: ты домой, а я на учёбу. Давай вместе встретим наш последний закат - яркое догорающее солнце. Мы просидим от заката до самых звёзд и начнём мечтать о прошлом. Не изменить. Давай проведём наш последний снег. Снег, который ложится на землю утром, на деревьях виднеется иней, только уже к двенадцати это всё тает, и мне кажется, будто май. Давай я тебе почитаю, мы вспоним, что я тебе писала. Посидим возле касс на пустом вокзале, помолчим, горьким словом теперь разбавляя эту пьянящую тишину. Будем видеть, как полусонные люди и все с чемоданами ждут поездов и прощаются с близкими, уронив слезу. "Тебе нужно ехать!"- скажу я, что прозвучит очень громко, резко, отрывисто, и на нас оглянуться люди. Ты посмотришь на меня таким взглядом, как прежде, глазами влюблёнными и прикоснёшься к моей щеке. Я заплачу, как в августе, грусть завладеет телом. Оставь мне свой поцелуй на прощание, и не думай, что через три минуты ты сядешь в поезд; не думай, что скоро снова форма, казарма, в шесть ноль-ноль ежедневный подъём. Поцелуй меня одновременно страстно и нежно, чтоб захватывало дыхание; и тепло моё сохрани, как невидимый оберег.
Ты заходишь в поезд, мы друг друга провожаем заплакаными глазами, тут стремительно закрываются железный двери, поезд торнулся - вот оно расставание. Вот эта боль в груди, что не выгнать, не излечить. Я пытаюсь идти назад, только ты врываешься ветром, ты входишь отточенной сталью в бок. Я же в неясном предчувствии, что со мной, держусь за живот, сжимаюсь в тугой клубок. Я не помню теперь слова, вместо них только паузы и многоточия. Да и зачем мне теперь слова, если не с кем поговорить, если нет тебя? Я теперь беспомощна, как щенок; и нема, отступаю в глядящую пропасть, потом лечу в пустоту. Мой жестокий Бог, веселясь, убирает непрочную лестницу из-под ног и ехидно, тихонечко так хохочет. Мой мир рушится на глазах, он и так кажется совсем маленьким, простым догоревшим мирком, что сам по себе весьма непрочен. Знаешь, от тебя внутри поднимается дикий шторм, и ко дну идут все новые ли, старые ли корабли; капитаны поставили крест на вере, допивают последний ром, проклиная своих святых. Волны рвут океан, кромсают; и киты выбрасываются на берег, застывая безмолвными глыбами на камнях.
Вот такая я, несуразная. Распадаюсь на клетки, похоже теперь меня нужно склеивать, как манекен, канцелярским скотчем или просто покрепче держать, обняв, чтобы я совсем не рассыпалась на кусочки. Лучше запястья мои гвоздями к доскам прибить, как Христа когда-то казнили, и осколки мои от меня соскоблить, отодрать и развеять синеющем пеплом, чтобы кто-то вдохнул и получил бронхит или астму. Знаешь, всё было бы проще, если мы бы совсем не знали друг друга. А теперь мне остаётся лишь неразборчиво ставить точки, допивать остывающий кофе, согреваться в чужих руках. Я привыкла писать о тебе прозу, реже стихи, добавляя тебя чуть ли не в кажую строчку. Пачкать руки золой и тушить все свечи; а свеча горела, чтоб на память оставить хотя бы искру, чтоб отдать бескрайнее море тепла. Чтобы кто-то после смог бы дожить до утра.
И теперь в новостях лишь покажут обломки чувств, что горели таким костром, что душили любовь тупой, раздирающей болью. Ты был демоном во плоти, меня называли - смесь молока и крови. Ты оставишь мне на прощание последний свой поцелуй, три жёлтые розы, и я узнаю, что значит высокий порог боли. Мы любили друг друга, но мы изменяли - мы кормили наших волков пищей, что стащили из-за стола, да спрятали в порванных и измятых карманах, мы порождали наши пороки. Но тогда мы были ещё детьми и не знали, что каждый раз, переступая порог, мы всё больше отходим от истины, всё дальше становимся друг от друга и отрекаемся от самих себя. Если всех поравнять по грехам и составить списки, затем конструкции, поставить в ширенги, ряды, как ставят твоих ребят, мы окажемся приблизительно где-то там, рядом. Вот ты теперь понимаешь, что мы слишком рядом стоим и очень много друг для друга стоим.
"Уже не рядом, но ещё дышим; стучит сердце, но ты его не слышишь.
Слезам твоим бежать не нужно, а после любви не может быть дружбы..."
Давай вместе мы проведём наше последнее утро. Помнишь, как летом, я вскакивала ровно по времени, в шесть, будила тебя, выпив горячий кофе, мы расходились: ты домой, а я на учёбу. Давай вместе встретим наш последний закат - яркое догорающее солнце. Мы просидим от заката до самых звёзд и начнём мечтать о прошлом. Не изменить. Давай проведём наш последний снег. Снег, который ложится на землю утром, на деревьях виднеется иней, только уже к двенадцати это всё тает, и мне кажется, будто май. Давай я тебе почитаю, мы вспоним, что я тебе писала. Посидим возле касс на пустом вокзале, помолчим, горьким словом теперь разбавляя эту пьянящую тишину. Будем видеть, как полусонные люди и все с чемоданами ждут поездов и прощаются с близкими, уронив слезу. "Тебе нужно ехать!"- скажу я, что прозвучит очень громко, резко, отрывисто, и на нас оглянуться люди. Ты посмотришь на меня таким взглядом, как прежде, глазами влюблёнными и прикоснёшься к моей щеке. Я заплачу, как в августе, грусть завладеет телом. Оставь мне свой поцелуй на прощание, и не думай, что через три минуты ты сядешь в поезд; не думай, что скоро снова форма, казарма, в шесть ноль-ноль ежедневный подъём. Поцелуй меня одновременно страстно и нежно, чтоб захватывало дыхание; и тепло моё сохрани, как невидимый оберег.
Ты заходишь в поезд, мы друг друга провожаем заплакаными глазами, тут стремительно закрываются железный двери, поезд торнулся - вот оно расставание. Вот эта боль в груди, что не выгнать, не излечить. Я пытаюсь идти назад, только ты врываешься ветром, ты входишь отточенной сталью в бок. Я же в неясном предчувствии, что со мной, держусь за живот, сжимаюсь в тугой клубок. Я не помню теперь слова, вместо них только паузы и многоточия. Да и зачем мне теперь слова, если не с кем поговорить, если нет тебя? Я теперь беспомощна, как щенок; и нема, отступаю в глядящую пропасть, потом лечу в пустоту. Мой жестокий Бог, веселясь, убирает непрочную лестницу из-под ног и ехидно, тихонечко так хохочет. Мой мир рушится на глазах, он и так кажется совсем маленьким, простым догоревшим мирком, что сам по себе весьма непрочен. Знаешь, от тебя внутри поднимается дикий шторм, и ко дну идут все новые ли, старые ли корабли; капитаны поставили крест на вере, допивают последний ром, проклиная своих святых. Волны рвут океан, кромсают; и киты выбрасываются на берег, застывая безмолвными глыбами на камнях.
Вот такая я, несуразная. Распадаюсь на клетки, похоже теперь меня нужно склеивать, как манекен, канцелярским скотчем или просто покрепче держать, обняв, чтобы я совсем не рассыпалась на кусочки. Лучше запястья мои гвоздями к доскам прибить, как Христа когда-то казнили, и осколки мои от меня соскоблить, отодрать и развеять синеющем пеплом, чтобы кто-то вдохнул и получил бронхит или астму. Знаешь, всё было бы проще, если мы бы совсем не знали друг друга. А теперь мне остаётся лишь неразборчиво ставить точки, допивать остывающий кофе, согреваться в чужих руках. Я привыкла писать о тебе прозу, реже стихи, добавляя тебя чуть ли не в кажую строчку. Пачкать руки золой и тушить все свечи; а свеча горела, чтоб на память оставить хотя бы искру, чтоб отдать бескрайнее море тепла. Чтобы кто-то после смог бы дожить до утра.
И теперь в новостях лишь покажут обломки чувств, что горели таким костром, что душили любовь тупой, раздирающей болью. Ты был демоном во плоти, меня называли - смесь молока и крови. Ты оставишь мне на прощание последний свой поцелуй, три жёлтые розы, и я узнаю, что значит высокий порог боли. Мы любили друг друга, но мы изменяли - мы кормили наших волков пищей, что стащили из-за стола, да спрятали в порванных и измятых карманах, мы порождали наши пороки. Но тогда мы были ещё детьми и не знали, что каждый раз, переступая порог, мы всё больше отходим от истины, всё дальше становимся друг от друга и отрекаемся от самих себя. Если всех поравнять по грехам и составить списки, затем конструкции, поставить в ширенги, ряды, как ставят твоих ребят, мы окажемся приблизительно где-то там, рядом. Вот ты теперь понимаешь, что мы слишком рядом стоим и очень много друг для друга стоим.
"Уже не рядом, но ещё дышим; стучит сердце, но ты его не слышишь.
Слезам твоим бежать не нужно, а после любви не может быть дружбы..."
