"Вот же, вот - наступила изысканная пора: ничего внутри, и не чувствуется нутра". Я ждала, я очень долго ждала. И сначала я ревела, корчилась от дикой боли, несправедливости и от продажных судей. Знаете, сколько жизнь моя вмещает в себя утонувших судеб? И пока там всё рвалось и билось, я травила себя, но всё пусто. И стать моя корчилась от тугоплавкой свинцовой боли, которая пулей проходит на вылет. Эта боль - тяжкая, ровная, как каток, переламывает кости, хребет, не даёт сделать глоток воздуха, заставляет меня молчать, а иногда поскуливать в кулачок. Муторно, в дрожь бросает, я же не новичок. Я иду вперёд, не замечая протеста. Раньше и жить не могла без гротеска и фарса, а теперь живу. Тогда чувства мои срывались, будто с многоэтажки, и падали камнем вниз. Вечером я домой возвращалась, без сил, без мыслей и без одежды валилась на койку, и меня утешали, но всё безуспешно.
И теперь, после таких события я должна точно познать " Что у меня болит?" Ну да, я забыла, уже не болит - проходит. Только вся эта мёртвая ткань, выжженное нутро молчит. Мне ни холодно, ни тепло - мне никак. Маятник времени всё увеличивает свою амплитуду, и каждый несчастный месяц мне снова приносит мигрень, простуду. Каждая девочка, если её погубили, умеет ранить чувства людей. Так и я, которая раньше искала, за что бы повоевать, как полковник безногий, который давно в отставке, - теперь бежит, как торопится гончая схватить свою жертву в беспроигрышном поединке.
А мне жаль, что никто не слушает меня больше суток. Что никто не разгадывает великой правды, правды такой жгучей, что в сердце самом оставляет отголосок, не будь он вечен. А некоторые люди, смотря в мои глаза, в мои расширенные зрачки и полопавшиеся сосуды видят лишь сумасшествие или вообще ничего не видят. Я начинаю, как прежде, реветь и метаться, хоть и почти ничего не чувствую.И края рукавов в слезах, и меня продирает всю до озноба. Я пытаюсь кричать в толпу, тут я корчусь и падаю прямо со сцены да на траву. Ты касаешься моего мокрого лба, и немеет тело.
