Я с детства дружен лишь с ней одной, и она мне мать и жена, и дочь. Она под вечер садится мне на плечо или утром будит, часов так в пять, начинает шептать на ухо, то ли песню слагает, то ли очередные стихи; и зрачок её неподвижен, и льётся сладостный отголосок. Вот она вздыхает, когда тяжело молчать, и смотрит таким вопрошающим взглядом, мол, дай мне знать, ты жив ещё или сердце уже на клочки разорвалось; любишь её или уже в душе ничего не осталось? А я ложусь на кровать, как на траву, начинаю просто молчать, а глаза мои наполняются звёздами. Если я начну говорить с ней, то почувствую себя каким-то иным, который совершенно не способен осень отличать от весны, кто не умеет рубить с плеча, - тогда нужно молчать. Я буду молчать с ней о вишни, что растёт у меня за окном и распускается где-то в апреле. Я буду молчать, только она начинает искриться от этой вот тишины, и тогда слово ударное ложится в немой диалог. Если отвечу ей - я погиб.
Я хочу говорить с ней тем, что даёт нам жизнь: строками, что рифмуются ежеминутно, событиями, людьми, домами; улицей, что шумит, словно летний дождь, ложными адресами, городом; и небом,раскинувшимся над ним. Я бы мог закричать о том, сколько всего происходит вокруг, чтобы слепящее солнце само никогда не коснулось её глаз и трепетных рук. Позвольте мне любить каждой клеткой ту, что за меня пережила горькое небо Аустерлица, что спасла меня, как заботливая мать-волчица. Которая, как святая, вышла на поле, и поле ей по колено, и пули ей, как осиное жало. Она с детства не ведала, что значит жалость, а сейчас сидит у моих колен, нежно целует в плечо и раны врачует, как лучший в мире хирург; я же не могу шолохнуться, я закован в смертельный плен.
Я помолчу с ней о том, как сидят у домов своих старики, что смуглы от прошедших лет, и морщинисты их крепкие руки; о том, как зёрнами на столе рассыпается сладкий гранат, о том, какой солнечный луч оставляет след на её румяной щеке, о том, как вишнёвое дерево цвет забирает в плен; о том, что можно спросить у стен. Ты сидишь, как всегда, закованная в слова, в этот поток информации, а остальное всё в этот миг теряет свою значимость, важность и повод, что может заставить открыть глаза. Знаешь, молчание - это жизнь, у меня есть на неё права. В этот миг я богатый самый, но могу стать бедняком, если ты от меня уйдёшь; и тогда потеряют смысл все написанные выше слова.
Только с ней мне может присниться лето и разбудить запахом муската. Она моя единственная слабость, что каждый раз подсыпает песок под мои скользящие стопы; тогда я могу только разрываться от боли, а падать никак. Я ненавижу вокзалы, а с ней я привык там ходить и мечтать, забывая о смелости, нежности, непорочности. С ней я могу быть один, с ней я всегда вдвоём. Я бы, не задумываясь ни на миг, продал бы душу, разменял бы до единого обесцененного гроша, только, чтобы она улыбалась; только, чтобы она жила. Я смог убить лучшего друга, если б только она приняла бы его за врага. А мне нужно немного пороха, чтобы сгореть до конца, чтобы прочесть все нужные книги; чтобы я покраснел и почувствовал собственную вину, что достигает предел барометра; быстрее, чем ртуть, поднимающуюся по градуснику. Знаешь, я весть в отца, а ты совсем не испорчена. Моя дикая муза, слоняющаяся по ночным барам и дискотекам, что приходит по вечерам или утром, часов так в пять. Я люблю тебя, ты мне снова снилась, когда я выключил свет.
Написать любовь на её руках - единственное, что я смогу; единственное, что мне осталось. Любить так, как её, мне никогда ещё не удавалось...
Я хочу говорить с ней тем, что даёт нам жизнь: строками, что рифмуются ежеминутно, событиями, людьми, домами; улицей, что шумит, словно летний дождь, ложными адресами, городом; и небом,раскинувшимся над ним. Я бы мог закричать о том, сколько всего происходит вокруг, чтобы слепящее солнце само никогда не коснулось её глаз и трепетных рук. Позвольте мне любить каждой клеткой ту, что за меня пережила горькое небо Аустерлица, что спасла меня, как заботливая мать-волчица. Которая, как святая, вышла на поле, и поле ей по колено, и пули ей, как осиное жало. Она с детства не ведала, что значит жалость, а сейчас сидит у моих колен, нежно целует в плечо и раны врачует, как лучший в мире хирург; я же не могу шолохнуться, я закован в смертельный плен.
Я помолчу с ней о том, как сидят у домов своих старики, что смуглы от прошедших лет, и морщинисты их крепкие руки; о том, как зёрнами на столе рассыпается сладкий гранат, о том, какой солнечный луч оставляет след на её румяной щеке, о том, как вишнёвое дерево цвет забирает в плен; о том, что можно спросить у стен. Ты сидишь, как всегда, закованная в слова, в этот поток информации, а остальное всё в этот миг теряет свою значимость, важность и повод, что может заставить открыть глаза. Знаешь, молчание - это жизнь, у меня есть на неё права. В этот миг я богатый самый, но могу стать бедняком, если ты от меня уйдёшь; и тогда потеряют смысл все написанные выше слова.
Только с ней мне может присниться лето и разбудить запахом муската. Она моя единственная слабость, что каждый раз подсыпает песок под мои скользящие стопы; тогда я могу только разрываться от боли, а падать никак. Я ненавижу вокзалы, а с ней я привык там ходить и мечтать, забывая о смелости, нежности, непорочности. С ней я могу быть один, с ней я всегда вдвоём. Я бы, не задумываясь ни на миг, продал бы душу, разменял бы до единого обесцененного гроша, только, чтобы она улыбалась; только, чтобы она жила. Я смог убить лучшего друга, если б только она приняла бы его за врага. А мне нужно немного пороха, чтобы сгореть до конца, чтобы прочесть все нужные книги; чтобы я покраснел и почувствовал собственную вину, что достигает предел барометра; быстрее, чем ртуть, поднимающуюся по градуснику. Знаешь, я весть в отца, а ты совсем не испорчена. Моя дикая муза, слоняющаяся по ночным барам и дискотекам, что приходит по вечерам или утром, часов так в пять. Я люблю тебя, ты мне снова снилась, когда я выключил свет.
Написать любовь на её руках - единственное, что я смогу; единственное, что мне осталось. Любить так, как её, мне никогда ещё не удавалось...
