Вот ты стоишь, улыбаясь, до мяса вспорот,
И глядишь на мои запястья тонкие;
Тучей над тобой нависает город -
Сплошной свинцовой громадой.
На твоей щеке отпечаток вишнёвой помады,
Ты волнуешься, пальцы сжимаешь в кулак,
Ерошишь чёлку и поправляешь ворот.
Я бы хотела приобнять и тихо шепнуть,
Как ты мне важен сейчас и дорог,
Но стою и смотрю на трещины между плиток;
А потом поднимаю глаза, чтоб не казаться меньше,
Чтоб не казаться уставшей, совсем без румянца.
В меня впивается воротник, точнее его уголок,
И мгновенно тело всё обжигается током.
Ты касаешься кожи - это мой потолок,
Просто по венам не кровь, а сплошной кипяток.
И я медленно таю и падаю в пропасть.
Вот, как значит меня проверяет Господь:
Бьёт острым копьём в область груди
И вырывает крылья между лопаток.
Ты мой законченный, беспросветный буддизм,
Ты смертельный яд, но до боли сладок.
Я прошу, пой для меня, пока можешь;
Пока твой голос стоит на продаже,
А мир из стеклянной мозаики сложен,
Ангелы будто стоят возле ворот на страже.
Пой, пока я тебе с открытой раной в груди
Ночью голодной, слепой не приснилась;
Не протянула ладонь, не позвала за собой
Пой, пока я окончательно не влюбилась...
Знаешь, я засыпала, мне снились сны:
И в одном я бежала к тебе по следам,
А в другом бормотала, глядя прямо в глаза;
Про то, как тебя высосал здешний ветер,
По то, что ты остался совсем один.
И если закат догорает, словно оранжевый веер,
Ты единственный враг для себя и господин.
Другой сон был про то, что на крыши
Не сели уставшие перелётные птицы,
Будто погасли в глубокой тоске;
И смотрели вниз твои пустые глазницы,
Где по весне ночует серая слякоть.
А ещё был сон, когда мы целовались,
Просто впивались в дёсны и шею,
Искали внутри остатки живой души,
Чтобы однажды выкинуться на берег,
Как убитые браконьером киты.
"Но наступила другая фаза сна,
Там вообще не было нас
Только лабиринт бесконечных и тёмных комнат,
И, казалось, что кто-то за плечи тряс
И кричал "выходи из комы"..."
Тучей над тобой нависает город -
Сплошной свинцовой громадой.
На твоей щеке отпечаток вишнёвой помады,
Ты волнуешься, пальцы сжимаешь в кулак,
Ерошишь чёлку и поправляешь ворот.
Я бы хотела приобнять и тихо шепнуть,
Как ты мне важен сейчас и дорог,
Но стою и смотрю на трещины между плиток;
А потом поднимаю глаза, чтоб не казаться меньше,
Чтоб не казаться уставшей, совсем без румянца.
В меня впивается воротник, точнее его уголок,
И мгновенно тело всё обжигается током.
Ты касаешься кожи - это мой потолок,
Просто по венам не кровь, а сплошной кипяток.
И я медленно таю и падаю в пропасть.
Вот, как значит меня проверяет Господь:
Бьёт острым копьём в область груди
И вырывает крылья между лопаток.
Ты мой законченный, беспросветный буддизм,
Ты смертельный яд, но до боли сладок.
Я прошу, пой для меня, пока можешь;
Пока твой голос стоит на продаже,
А мир из стеклянной мозаики сложен,
Ангелы будто стоят возле ворот на страже.
Пой, пока я тебе с открытой раной в груди
Ночью голодной, слепой не приснилась;
Не протянула ладонь, не позвала за собой
Пой, пока я окончательно не влюбилась...
Знаешь, я засыпала, мне снились сны:
И в одном я бежала к тебе по следам,
А в другом бормотала, глядя прямо в глаза;
Про то, как тебя высосал здешний ветер,
По то, что ты остался совсем один.
И если закат догорает, словно оранжевый веер,
Ты единственный враг для себя и господин.
Другой сон был про то, что на крыши
Не сели уставшие перелётные птицы,
Будто погасли в глубокой тоске;
И смотрели вниз твои пустые глазницы,
Где по весне ночует серая слякоть.
А ещё был сон, когда мы целовались,
Просто впивались в дёсны и шею,
Искали внутри остатки живой души,
Чтобы однажды выкинуться на берег,
Как убитые браконьером киты.
"Но наступила другая фаза сна,
Там вообще не было нас
Только лабиринт бесконечных и тёмных комнат,
И, казалось, что кто-то за плечи тряс
И кричал "выходи из комы"..."
