"Мне пора отложить тетрадь, до чего дожила, посмотри:
я совсем не могу писать - ничего не болит внутри..."
Я этой ночью снова тебя ждала, и пока ты там пропивал свою молодость в скучных барах, я писала тебе стихи, слушала "Сплин", нервно курила, выглядывая в окно. Я сегодня звонила тебе каждый час, потому что отвыкла от тёплых рук и знакомого голоса. Я хотела тебя увидеть и так обнять, чтобы точно мне тебя на всю жизнь хватило. Чтобы не брать кредит на поцелуи и встречи, знаю точно, что не отдам. Я хотела бы взять на твоё присутствие рядом со мной абонемент и поставить его на полку, рядом с моей фотографией, и смотреть, когда станет грустно. Знаешь, этим летом я совсем не могу ничего писать. Наверное, выдохлась, как спиртовая настойка. А может, просто сдалась, потому что в детстве всё было так честно, так просто. А сейчас я повзрослела чуток и уже не вижу, куда бежать, не вижу смысла за чем-то гореть. Да, я стала тебя сильнее любить. Только это не производится на людях и между сырых гаражей. Это становиться светом только в кромешной тьме, да и не каждый может такое светило ещё рассмотреть. Я не могу это чувство вылечить или преодолеть, как любой вредный порок. Значит, любимый, храни меня, в сердце своём, от бед.
Страшно смотреть в окно, за ним родной двор, несколько турников, дом на против. Страшно смотреть, потому что люди почти не ходят, не высовываются со своих панельных пещер и не рвут цветы на клумбах. Время летит быстрее, чем я хотела, и уже мне семнадцать лет. Знаешь, я много писать пыталась, но страшно поверить, что врали календари. И страшно поверить в то, что мне важны цифры, значит, возраст и вес, и нули на банковском чеке. Мама, скажи, как можно видеть добро в человеке, если однажды он предал? С каждым написанным словом, прочитанной книгой время идёт безвозвратно. С каждой минутой жизни начинается новое, и уже никогда не будет пути обратно. Я строга, но точно знаю, что смешалось во мне две черты - это детская непосредственность и усталость. А кроме этого, немного болит в груди. Потому что до сих пор не выработался иммунитет к такой, волнующей сердце, любви. Мама, я прошу тебя, помоги. Я так и не научилась вставать по утром с улыбкой, и вообще я не просыпаюсь теперь раньше одиннадцати. Сразу иду в душ, а после каждый раз завариваю себе одинаковый кофе. Я, наверное, консерватор, потому как ничего не стремлюсь менять. Научи меня не любить его, не писать грустных стихов. Научи меня, мама, жить.
Знаешь, родная, я вспорота, и за нитью нить; по венам бежит холодная ртуть, сердце торчит из груди. Понимаешь, каждая его улыбка - это удар в живот. Я постоянно хожу по кругу, пытаюсь сбежать от самой себя или найти единственно верный путь. Я никогда не наступала на грабли, мне попадаются только, остро заточенные, вилы и, торчащие из земли, ножи. Мне говорят, не держи в себе ничего, выпусти, станет легче. Только я, высказав всё в лицо, промолчав о главном, внутри себя покоряю новые рубежи, а позади ставлю барьеры. Да, я ходячее "поговори со мной", "хочешь послушать стих?", извиняюсь за это. Только мне сейчас даже не пишется, только плачется. Я пытаюсь найти себя, выбегаю на улицу, только еле дышится. Я выпиваю дешёвый портвейн и снова звоню ему, он начинает кричать. И по мне этот крик проносится, словно волнами, будто пинают в спину, и я медленно спускаюсь на каменистое дно. Я ходячий громоотвод, бьют под рёбра блестящие молнии, я привыкаю и к этому. Мама, я давно не писала тебе стихов. Я прошу, послушай хотя бы это.
я совсем не могу писать - ничего не болит внутри..."
Я этой ночью снова тебя ждала, и пока ты там пропивал свою молодость в скучных барах, я писала тебе стихи, слушала "Сплин", нервно курила, выглядывая в окно. Я сегодня звонила тебе каждый час, потому что отвыкла от тёплых рук и знакомого голоса. Я хотела тебя увидеть и так обнять, чтобы точно мне тебя на всю жизнь хватило. Чтобы не брать кредит на поцелуи и встречи, знаю точно, что не отдам. Я хотела бы взять на твоё присутствие рядом со мной абонемент и поставить его на полку, рядом с моей фотографией, и смотреть, когда станет грустно. Знаешь, этим летом я совсем не могу ничего писать. Наверное, выдохлась, как спиртовая настойка. А может, просто сдалась, потому что в детстве всё было так честно, так просто. А сейчас я повзрослела чуток и уже не вижу, куда бежать, не вижу смысла за чем-то гореть. Да, я стала тебя сильнее любить. Только это не производится на людях и между сырых гаражей. Это становиться светом только в кромешной тьме, да и не каждый может такое светило ещё рассмотреть. Я не могу это чувство вылечить или преодолеть, как любой вредный порок. Значит, любимый, храни меня, в сердце своём, от бед.
Страшно смотреть в окно, за ним родной двор, несколько турников, дом на против. Страшно смотреть, потому что люди почти не ходят, не высовываются со своих панельных пещер и не рвут цветы на клумбах. Время летит быстрее, чем я хотела, и уже мне семнадцать лет. Знаешь, я много писать пыталась, но страшно поверить, что врали календари. И страшно поверить в то, что мне важны цифры, значит, возраст и вес, и нули на банковском чеке. Мама, скажи, как можно видеть добро в человеке, если однажды он предал? С каждым написанным словом, прочитанной книгой время идёт безвозвратно. С каждой минутой жизни начинается новое, и уже никогда не будет пути обратно. Я строга, но точно знаю, что смешалось во мне две черты - это детская непосредственность и усталость. А кроме этого, немного болит в груди. Потому что до сих пор не выработался иммунитет к такой, волнующей сердце, любви. Мама, я прошу тебя, помоги. Я так и не научилась вставать по утром с улыбкой, и вообще я не просыпаюсь теперь раньше одиннадцати. Сразу иду в душ, а после каждый раз завариваю себе одинаковый кофе. Я, наверное, консерватор, потому как ничего не стремлюсь менять. Научи меня не любить его, не писать грустных стихов. Научи меня, мама, жить.
Знаешь, родная, я вспорота, и за нитью нить; по венам бежит холодная ртуть, сердце торчит из груди. Понимаешь, каждая его улыбка - это удар в живот. Я постоянно хожу по кругу, пытаюсь сбежать от самой себя или найти единственно верный путь. Я никогда не наступала на грабли, мне попадаются только, остро заточенные, вилы и, торчащие из земли, ножи. Мне говорят, не держи в себе ничего, выпусти, станет легче. Только я, высказав всё в лицо, промолчав о главном, внутри себя покоряю новые рубежи, а позади ставлю барьеры. Да, я ходячее "поговори со мной", "хочешь послушать стих?", извиняюсь за это. Только мне сейчас даже не пишется, только плачется. Я пытаюсь найти себя, выбегаю на улицу, только еле дышится. Я выпиваю дешёвый портвейн и снова звоню ему, он начинает кричать. И по мне этот крик проносится, словно волнами, будто пинают в спину, и я медленно спускаюсь на каменистое дно. Я ходячий громоотвод, бьют под рёбра блестящие молнии, я привыкаю и к этому. Мама, я давно не писала тебе стихов. Я прошу, послушай хотя бы это.
