Плевок номер 12

Полно, моя девочка, садись, утешься, слёзы смахни платком. Не унывай, не плачь. Разве мы похожи на инвалидов? Разве мы не знаем пустынь отчаянья лучше гидов? Мы ведь стали старше, сильнее, мы теперь сможем всё. Нам ковры по ноги не стлали, из золотой ложки каши нам не давали. Мы теперь сможем терпеть, как нас наряжают, пихают в середину толпы, но горло нам зажимают. Пусть они смотрят. Пусть они, безмозглые, твоей удивляются простоте. Только ты сдерживаешься из последних сил, чтоб не выдать себя, не разрыдаться. Почему не можем признаться, что мы устали? Мы самоубийцы с хорошим стажем. Каждый день себя кромсаем, но остаёмся цельными. Скажи, ты знаешь свои пределы? Никто не знает. Мы ещё много дней сможем идти вперёд и не падать. Мы ещё сможем долго зубы крошить в порошок, не чувствуя боли. Разве мы не похожи на мёртвых кукол? Ангел сошёл с небес и крылом укутал эту бездну в твоей груди, залатал, зашил и сам заплакал. Он хотел унести тебя под небесный купол, а не смог. Слишком много пепла в душе - один догоревший смок.

Полно, девочка, не страдай, не плачь. Не гляди, как по швам разошлась душа. Спину свою не спасай от пуль, не уклоняйся от ветра, который шрамами бьёт по лицу. Знаешь обидно, что ни одна протянутая рука не вернёт то, чем ты дорожила, и эту брешь не заполнят твои белила. Знаешь, в твоей жизни что-то пошло не так, и теперь, вместо адреса домашнего и координат, я слышу громкое: "невозврат!" Полно девочка, не рыдай, не плач. Разве ты не хочешь со мною в ад? Разве не желаешь, чтоб пришёл за тобою палач? Только ты теперь готова упасть и катиться вниз, по касательной, не замечая вчерашних лиц. И уже бы рада превратиться в снасть и бежать, чтоб гналась за тобой толпа. Скажи, сколько можно идти на дно и не разу не утонуть? Может у тебя особый иммунитет к этой жизни, чтоб остаться в конце игры, не сгорев, чтоб не разреветься, сглотнув слюну, вновь натянув тугой корсет. Да, я знаю, тебя часто заставляют раздеться. Терпение - моя девочка, твой удел.  

Выражай своё мнение только в случае крайней необходимости, дабы не опозориться окончательно. Я прошу, не выражай всей своей сущностью, жидкой субстанцией ни малейшего протеста. Помни, ты вылеплена из теста, и они, знают в какую сторону гнуть тебе спину, знают куда смотреть и когда моргать. Помни, здесь твоя ниша, определённое место. Время крепко взялось калечить, а не лечить. Ты не лучше ничуть, чем рухнувшая мечеть. Моя девочка, склей себя по кускам, приготовься к бою, да научись выжидать. Знаешь, обидно то, что тебя окружает сплошная ложь. Прыгай в пропасть, в золотистую рожь и мгновенно лети вперёд.

"Мы самоубийцы с хорошим стажем,
Маме с папой мы ничего не скажем.
И судмедэкспертам.
И дознавателям.
И властям".

Привкус твоего имени.

Знаешь, мне кажется, я стану намного счастливее, если смогу тебя видеть раз в неделю. Мне кажется, что на моём лице может вновь появиться улыбка и засверкать, если ты меня поцелуешь. Любимый, я очень скучаю. И поверь, что так я не называла никого до этого. Я уже давно поняла, что в тебе моё счастье. Только я тебя долго не вижу, что память моя выбрасывает твои правильные черты лица, память моя заглушает воспоминания. И всё больше ширится подкожная мерзлота, заполняет больше полости в моём теле. Я давно хочу тебе позвонить, но боюсь, что если услышу твой голос - расплачусь...

Ты чувствуешь этот запах праздника? Запах ёлки и мандарин, запах питард и шампанского... Скажи, у тебя есть это чувство радости? Есть надежда, что в следующем году исполнятся твои мечты? У меня какой-то внутренний диссонанс: я хочу веселиться, но я хочу это делать вместе с тобой. Я хочу производить улыбку, словно работаю на батарейках. Хочу, чтобы ты просто шёл рядом, можешь молчать. Хочу сидеть с тобой и смотреть на мелькающие огоньки гирлянды, а потом смотреть в пустоту. Я просто хочу провести эту ночь с тобой.

Знаешь, я хочу, чтобы привкус твоего имени смешивался со сладкими мандаринками. Я хочу произносить его и чувствовать, как по телу пробегают мурашки. Я хочу смотреть в твои серо- зелёные глаза... 

Теперь в сердце сплошная корица.

Знаешь, теперь в сердце сплошная корица,

Моё сердце кристалл изо льда.

Я давно перестала тебе молиться,

Потому что, когда умирала, ты меня не спасла. 

Расширяется подкожная мерзлота.

Реки стынут, стынет вчерашний кофе.

Я повзрослела, теперь не та,

Что сбегает при катастрофе. 

Всё леденеет, но сердце тает,

Будто оттепель или весна,

Будто кто-то вырвал его и греет

В ладонях  у оранжевого костра. 

Нужно сердце согреть, чтоб горело так,

Как сияет маятник одинокий в ночи,

Чтобы билось музыке в такт,

Чтоб ритмом его отзывались стихи.

Знаешь, люди теряют веру - 

Горит она пламенем, как дрова.

Я хочу быть с тобой, и смело

Играть разные роли как дважды два.

Я хочу любить тебя нежно и горячо,

Засыпать на твоей груди,

Быть солнцем и путеводным лучом,

Но, увы, меня уже не спасти...

Отправляйся за мною в ад,

Чтоб там мне венки из цветов плести.

Твоя безупречная карма.

Целый мир состоит из ульев, ячеек, стен. Мой мир состоит из родных, пары моих побед и тебя. Мой мир состоит из боли, горящего сердца и твоих серо-зелёных глаз. Моя жизнь состоит из сплошного вихря событий, из множество ножевых и подкожных шрамов. Я пытаюсь как-то построить свой быт, как-то бороться, идти вперёд. Я пытаюсь сражаться здесь, в сонмище этом людском. Только мой лагерь на фронте жизненном был разбит. Кто-то остался выжившим, кто-то убит. Я не оплакиваю своих потерь, не восторгаюсь почестями и наградами всех побед. Всё равно. Только знаешь, винА на вИна, не испить сей бокал до дна. Он горчит, щиплет язык, а потом становится слащавым до тошноты.

Знаешь, Господь, мне нужен тот, кто выведет из-под пуль. Тот, кто будет собирать в ладони мои горячие слёзы и не обжигаться. Мне нужен тот, кому я смогу доверить и себя, и руль. Тот, кому я смогу поверить и начать доверять. Господи, дай мне мудрости такого найти и не потерять. Дай мне такого, что могла я сказать: "Разбирай меня по лоскуткам времени, реж меня и кромсай.  Бомбами вспарывай мне нутро, зажигай во мне питардами свет. Моя черепная коробка, не автомат - механика, смело садись за руль и несись вперёд. Смело вводи свой коновой, устанавливай тоталитарнй режим. Смело хватай за волосы на руки одевай зажим. И пусть, любовь ко мне будет твоей безупречной кармой..."

Холод вползает под куртки.

Я снова иду и просачиваюсь сквозь тихие дворы, сквозь одинокие многоэтажные дома. На улице тихо, и эта тишина стоит поперёк в этом городе, стоит комом а горле. И тогда, мне хочется громко вздохнуть, чтоб меня услышали. Хочется набрать полную грудь воздуха, остановиться и глубоко дышать, напитываясь кислородом. Ветра мне больше в спину, в лопатки, в волосы, дайте воздуха в мои ноздри! Ветер свищет, залезает под ворот, гладит кожу до дрожи, до мелких мурашек, залетает в израненное сердце и с диким оревом пролетает все скважины, все раны от пуль. А я всё иду куда-то, иду, не ломая спины, не скрещивая хрупких запястий. Мне бы остановиться и выдохнуть. 

Холод вползает под куртки прохожих, улицы стынут, только в груди у меня печёт. Словно кто-то перцовой смесью смазал холодное сердце. Всё леденеет, стынут реки и вчерашний кофе, только моё сердце тает, будто оттепель и весна, будто кто-то вырвал его и греет в горячих ладонях или у оранжевого костра. Люди теряют веру, горит она, как дрова. Только моя увеличивается и растёт. Да, я верю, что всё сложится. Верю, что всё у нас впереди. 

Холод вползает под куртки, всюду смешные крики, зелёные ёлки. Все люди готовятся к празднику, украшают гирляндами окна свои и дома. Только у меня внутри поселилась боль. Сколько мне ещё зубы крошить, стискивать их от боли - хрустит вся челюсть. Господи, я прошу, сделай сердце моё изо льда. Сделай так, чтоб я не чувствовала столько отчаяния. Сделай, чтоб я просто хотела жить!

Холод вползает под куртки. 

Не любить, не скрывать - уходить или бежать.

И он говорит ей:

"Я не люблю тебя и не вижу смысла это скрывать. Разве это есть то, ради чего стоит идти на дно, получать пулевые ранения и умирать? В твоей душе целая демонов рать, а в моей один несчастный дьяволёнок. Я знаю тебя с самых пелёнок. Видел тебя, когда ты, как утёнок, просыпалась и и готовила завтрак в жёлтой пижаме. Ты любила курить и сладкий кофе, а ещё стихи писать ночами. Но, когда я уходил, ты, словно, мельчала, растворялась в дверном проёме, а потом выходила на лоджию и хватала губами воздух, будто только выплыла из воды. Я был твоим океаном. Прости, но я никогда не любил тебя больше, чем самого себя. Тебе уже надоело рвать облака из ваты, проваливаться и падать. Надоело шагать по канату, не глядя вниз. То, что тебе нравится, мне чуждо. Я твой ограничитель, белоснежный плинтус, но не каркас. Оставь меня, и дальше сама катись вниз, ко всем демонам и чертям!

"Я, говорит, не хочу быть с тобой и, наверное, потому, что тебе одной будет правильнее идти сквозь тьму; потому что каждому Бог при рождении отсыпал мук - и нести их нужно, конечно же, одному. Я и сам-то ронял сотни раз уже с плеч свой крест, подбирал и тащил его снова. Я, говорит, уверен, что любишь меня сильнее, чем стою я". Знаешь, я тебя оставляю. Делай что хочешь, только не трогай меня, не обжигай кипятком мою кожу, не разрушай брони. Забывай меня, я прошу. И к чертям всем гони. Я прошу, умоляю, научись без меня дышать. Научись о другом писать. Забывай меня. Я тебя не люблю, говорит, и нечего тут решать.

Она упала последним догоревшем окурком, когда уже было поздно каяться и прощать. Он обязан был время от времени извещать, когда что-то идёт не так, когда концепция терпит крах. Было тесно взрываться на этом воздухе, и она стала одной из тех, в кого не верят. Она отпустила его. Только всхлипом из подреберья прорезалось тихое, вечнозелёное: "я люблю..." Он ушёл навсегда, молча, чтоб одному было легче нести свой крест. Только чувствовал он себя так, будто душу его отняли, перекрыли доступ к воздуху. Он допивал свой горячий кофе, читал газету, слышал в квартире шорохи, думал: "Может она придёт?" Только его вопрос отражался эхом в небе, словно, упрёк. Она столько выплакала слёз, что их бы хватило заполнить его маленький океан...

Ржавчина водосточных труб.

Я видела всё, как её жизнь рушилась, но этого никто не замечал. Видела, как она судорожно молчала и пыталась не сорваться на визг, не выплеснуть океанами слёз ту боль, что скрывает она в душе. Я видела всё. И теперь стоит она, здесь, на площади. Вокруг собрались присяжные, начали вгрызаться ей в глотку, да по кусочкам расхватывать. Мол, мы не такие, как ты, значит сожрём тебя заживо. А у неё дома частой гостьей стала апатия и монохромные узоры на стекле, зеркалах. Она рисовала пальцами на запотевшем стекле, рисовала тебя.

Я видела всё, что от неё осталось... Закутанное в грязные лохмотья, как новорожденный младенец, оно сорвалось с телеграфного столба и рухнуло спланировано в ручей. Вода отозвалась тихим всплеском, а потом проглотила её тело. Она медленно шла ко дну... Вскоре тело исчезло, а вместе с ним исчезла она. В тот же момент вся моя сущность напряглась, насупилась, словно на неё давил многотонный пресс. Я было готова взорваться и тело начало слегка покачиваться в такт холодному ветру.

Знаешь, она ведь и в правду к тебе привязалась. Просто ты был для неё всем. Ты давал ей веру и набор целительных слов. Ты мог прикасаться к её бархатному телу, и она трогалась умом. Ты просто сам её приручил. Будь теперь за неё в ответе. Где-то на дне реки  лежит это тело, погрязшее в страстях и любви. Лежит, и уже кровь начинает растекаться чернильными пятнами - это выходит всё, что могла она написать. Поставлена точка в судьбе, её больше нет.

И только ржавчина водосточных труб - это всё, что от неё осталось.