Простуженным сентябрём.

Знаешь, больно писать, когда раны под рёбрами кровоточат. Когда кончились все эпиграфы и слова и ты, будто полый квадрат или пазл, совсем обесточен. Я не привыкла прощать и не ставить точек. Значит, сейчас я ставлю сто пятую, так я прощаюсь с ушедшим летом. Помню, как я кричала в окно в 23:59, что лето уходит, и август мне на прощание жал остывающую ладонь. Помню, как прошлым августом я бежала всё за тобой, а ты отдалялся на шаг каждый день. Помню, как я любила... А потом мне осталась сплошная боль, которая меня не пускала вверх, которая только тянула вниз. И кричала внутри меня. Я тогда крылья свои первый раз уронила в золу, испачкала. А сейчас за окном сентябрь и в стихах моих тоже он. Каждый сентябрь я начинаю болеть простудой. Это закономерно с тем, как наступают первые холода, и солнце уходит за тучи. Мне надоело, что каждый сентябрь я переживаю какую-ту потерю, и снова слова обращаются в пламень, каждый сентябрь я чувствую пустоту. Ненавижу, когда срываются какие-то планы, мол, ты себя плохо чувствуешь. И тогда ты температуришь весь день и пишешь всякий ненужный бред, пьёшь какую-нибудь настойку с мёдом и пытаешься дотянуть до вечера. В такие моменты спасает только одно, что появляется больше времени на любимые книги. Ненавижу, когда чувствуешь себя не в сентябре, как в первом месяце осени, а самим сентябрём, измученным жалкой простудой, что приходится прятать язвы на коже под шарфом и яркой краской маскировать проседи.

" Я боюсь оставаться наедине с собой, я стараюсь писать - вот единственное лекарство". А ещё говорят, что время лечит от всяких невзгод, которые в нашу жизнь врезаются острыми парусами. Но, видимо, мы с ним далеко не друзья. Мне хорошо одной, но всё равно иногда не хватает тепла и так хочется, взять и уснуть ранним вечером, чтобы кто-то читал мне стихи и крепко держал за хрупкие плечи. Просто, когда мне не хватает тепла, какое-то странное чувство царапает моё разодранное нутро, и я превращаюсь в большой, но трухлявый дом, брошенный собственными жильцами. И тогда мне хочется просто в сердце добавить льда, чтоб меньше чувствовать; и лечь на обочину, поперёк полосы, и ждать аварии. И бояться каждого шороха, даже звука; и бояться, что вот-вот по мне проедется фура и все мои внутренности будут разбросаны по немому асфальту. Я даже не знаю, сколько лет должно пройти, чтоб научиться своё отчаянье превращать в прекрасную звонкую песню. Чтоб научиться себя не калечить, не задевать предательство - выжженное клеймо, оно болит даже при вздохе, и кажется, что вовсе не заживает. Остаётся только спасаться стихами Бродского и разливать по стаканам вино. Я люблю красное полусладкое. Знаешь, мне под него как-то особенно пишется, а потом слова произносятся и сами выстраиваются в нужные мне предложения. Вновь сентябрь меня заражает рифмами и во мне просыпается что-то новое. 

Простуженным сентябрём зарождается что-то новое.

Ждём аварии.

"Я знаю сотни таких, как он, кто умеет читать по глазам,
Но, когда говорит "люблю", то меня тошнит.
Ты стихи мои всё равно не будешь читать,
Но говоришь постоянно "пиши"..."

Знаешь, я столько раз о тебе писала, твердила без остановки, что болит внутри; что теперь там не сердце, а какой-то железный щит, окружённый армией. Да, я писала так, что не различала реальность, не попадала в такт и сбивалась нужное впечатывать в границы строк и месяца. Меня воспитала мать, а по субботам я была у своего родного отца. Он жил за городом и учил стрелять меня по мишеням из двуствольного ружья. Он учил меня никогда не оглядываться назад и никому не доверять. Он учил меня жизни, но я никогда не чувствовала любви. Я даже в неё не верила, и отрицала, как атеисты плюют в крылья Богу. Знаешь, я уже столько раз о тебе писала, что болела душа, и мне приходилось выбрасываться на берег; значит, сбегать из скучных комнат своего старого дома и мелькать на улицах города под белым светом луны. Я писала многое, а сегодня я лишь скажу одно: " Меня тошнит".

Я так часто тебе писала, как соскучилась, как устала. И как с Богом играла в прятки Я не только писала, но и рассказывала подругам, мол, представляете, видела, как глаза у него горят. Представляете, он меня распарывал на куски, шла за нитью нить. Я сидела молча в углу комнаты, но однажды, он выронил плеть. А потом я кричала, забудь, забудь меня навсегда. Он отвечал: "Не хочу".  Да, я сильная, как гранит. Если честно, меня никто не любил так, как он. И наверное, из-за этого теперь у меня болит. Мы лежим поперёк дороги на разделительной, улыбаемся, и ты смахиваешь слезу с  моего лица. Мы не спешим никуда, мы курим, заполняя лёгкие. Помнишь, как прошлым августом мы глядели на звёзды яркие и сидели напротив реки? Помнишь, как ты обнимал и смотрел в глаза... А я смотрела в твои серо-зелёные, в которых, как мне казалось, правды было больше, чем во всём мире. Помнишь, как прошлым летом, в августе, я за тобой бежала. А сейчас мы лежим посреди дороги и ждём аварии. Без попытки бегства. 

Выходи из комы.

Вот ты стоишь, улыбаясь, до мяса вспорот,

И глядишь на мои запястья тонкие;
Тучей над тобой нависает город -
Сплошной свинцовой громадой.
На твоей щеке отпечаток вишнёвой помады,
Ты волнуешься, пальцы сжимаешь в кулак,
Ерошишь чёлку и поправляешь ворот.
Я бы хотела приобнять и тихо шепнуть,
Как ты мне важен сейчас и дорог,
Но стою и смотрю на трещины между плиток;
А потом поднимаю глаза, чтоб не казаться меньше,
Чтоб не казаться уставшей, совсем без румянца.
В меня впивается воротник, точнее его уголок,
И мгновенно тело всё обжигается током.
Ты касаешься кожи - это мой потолок,
Просто по венам не кровь, а сплошной кипяток.
И я медленно таю и падаю в пропасть.
Вот, как значит меня проверяет Господь:
Бьёт острым копьём в область груди
И вырывает крылья между лопаток.
Ты мой законченный, беспросветный буддизм,
Ты смертельный яд, но до боли сладок.
Я прошу, пой для меня, пока можешь;
Пока твой голос стоит на продаже,
А мир из стеклянной мозаики сложен,
Ангелы будто стоят возле ворот на страже.
Пой, пока я тебе с открытой раной в груди
Ночью голодной, слепой не приснилась;
Не протянула ладонь, не позвала за собой
Пой, пока я окончательно не влюбилась...

Знаешь, я засыпала, мне снились сны:
И в одном я бежала к тебе по следам,
А в другом бормотала, глядя прямо в глаза;
Про то, как тебя высосал здешний ветер,
По то, что ты остался совсем один.
И если закат догорает, словно оранжевый веер,
Ты единственный враг для себя и господин.
Другой сон был про то, что на крыши
Не сели уставшие перелётные птицы,
Будто погасли в глубокой тоске;
И смотрели вниз твои пустые глазницы,
Где по весне ночует серая слякоть.
А ещё был сон, когда мы целовались,
Просто впивались в дёсны и шею,
Искали внутри остатки живой души,
Чтобы однажды выкинуться на берег,
Как убитые браконьером киты.
"Но наступила другая фаза сна,
Там вообще не было нас
Только лабиринт бесконечных и тёмных комнат,
И, казалось, что кто-то за плечи тряс
И кричал "выходи из комы"..."

Ты любил меня только во сне.

Я клялась, что не буду тебе писать, что не посвящу больше ни строчки. Я клялась, что сразу, как уйду, выкину все наши совместные фото, и все воспоминания останутся в прошлом. Только я ошибалась. Да, из жизни выкинуть человека намного проще, чем из мыслей, текстов и снов. И сегодня мне снова приснился ты. Было в комнате очень жарко, а в такие ночи я почти не сплю. В такие жаркие ночи меня начинают терзать неприятные мысли и напрочь отбивают сон. Конечно, иногда под утро я могу заснуть. Только, когда  я просыпаюсь, оказывается, что ночью я скинула с себя всю одежду и перебралась на прохладный пол. А ещё таким утром можно найти на теле несколько синяков, видно, мне что-то снилось, и я падала или бежала. С каждым днём я старалась уничтожить всякую мысль, связанную с тобой. Чтобы забыть навсегда. Только сегодня мне приснился сон, и там я была с тобой. Хочешь расскажу, ты послушаешь?

Сначала мне снилось июльское синее небо, я бы хотела туда улететь и остаться. Я бродила одна по пустынным улицам, чувствовался прохладный ветер, и было такое чувство, будто, кто-то следит за мной. Я была спокойна, но потом резкая неуверенность начала прокрадываться ко мне в карман. Я продолжила ходить по дворам и маленьким улочкам, только теперь постоянно оглядывалась. Я искала тебя. На самом деле, я не видела тебя полгода и уже немного забыла, как ты выглядишь, как разговариваешь и улыбаешься. Я волновалась. Дальше мне снилась лестница, и я по ней лезла куда-то наверх. Наверное, к синему небу. Я оказалась на крыше и увидела такие родные плечи и руки. Мы ходили с тобой по крыше, мы прыгали, мы бежали вперёд. Мы целовались, как будто не было никакого прошлого, как будто нас только что какие-то Боги создали. Наверное, во сне ты любил меня, без всякой приторности и лести. Я любила тебя всегда. Ты любил меня только во сне.

Если бы могла, я бы не просыпалась. Это был сон, в котором я бы осталась. 

Я никогда не умела тебя любить.

Я заточенными ногтями вспарываю тетрадь,

Смотрит на меня безумно белая страница;

Я хочу написать, но не знаю с чего начать,

И чувствую, как на столе мимоза пахнет Ниццей.

Знаешь, так много бросили в меня камней,

Что сегодня ни один уже не страшен.
И среди тонны скучных, монотонных дней
Я воздвигаю крепость из трёх башен.

Если честно, я никогда не умела тебя любить,

Трубку кидала и часто кричала по пустякам.

Я хотела тебе звёзды со всех галактик дарить,

Когда вечером засыпала на твоих нежных руках.

Мне забавно было целовать тебя в плечо,
Шептать на ухо о вселенной бесконечной и любви;
И таять на груди горячей, засыпая крепким сном,
И забывать про все свои не воплощённые мечты. 

Вновь очерчивая пальцем круги.

Вновь, очерчивая пальцем круги,
По ободку немытого стакана,
Я опять о тебе сочиняю стихи
Без рифмы и смысла, пьяная.

Весь мой малый, скучный мирок
Уместился бы в оконном проёме.
Я гость, здесь отбывающий срок;
Все мои мысли спресованы в слово.

Август, я снова бросаю курить.
Разбиваясь, пишу об одном и том же.
Я прошу, научи меня как-то жить
И любить на себя похожих.

Знаешь, сколько раз я начинала,
Но не разу не довела до конца.
Мальчик мой, я, как книгу, тебя читала,
Даже не зная настоящего твоего лица.

Знаешь, я ходячий громоотвод,
Молнии бьют между рёбрами.
Я не хочу нарушать свободный полёт
И знать, из чего мы сотканы.

Просто время катится всё быстрее,
Я пускаю по венам сильнейший ток.
Мы не будем спорить, кто смелее,
Ты небо, значит, мой потолок.

Знаешь, я бы тебе всё отдала,
Все лучшие песни, картины, стихи.
Только внутри тебя живёт пустота,
А во мне несбывшееся мечты.

Научи меня, мама, жить.

"Мне пора отложить тетрадь, до чего дожила, посмотри:
я совсем не могу писать - ничего не болит внутри..." 

Я этой ночью снова тебя ждала, и пока ты там пропивал свою молодость в скучных барах, я писала тебе стихи, слушала "Сплин", нервно курила, выглядывая в окно. Я сегодня звонила тебе каждый час, потому что отвыкла от тёплых рук и знакомого голоса. Я хотела тебя увидеть и так обнять, чтобы точно мне тебя на всю жизнь хватило. Чтобы не брать кредит на поцелуи и встречи, знаю точно, что не отдам. Я хотела бы взять на твоё присутствие рядом со мной абонемент и поставить его на полку, рядом с моей фотографией, и смотреть, когда станет грустно. Знаешь, этим летом я совсем не могу ничего писать. Наверное, выдохлась, как спиртовая настойка. А может, просто сдалась, потому что в детстве всё было так честно, так просто. А сейчас я повзрослела чуток и уже не вижу, куда бежать, не вижу смысла за чем-то гореть. Да, я стала тебя сильнее любить. Только это не производится на людях и между сырых гаражей. Это становиться светом только в кромешной тьме, да и не каждый может такое светило ещё рассмотреть. Я не могу это чувство вылечить или преодолеть, как любой вредный порок. Значит, любимый, храни меня, в сердце своём, от бед.

Страшно смотреть в окно, за ним родной двор, несколько турников, дом на против. Страшно смотреть, потому что люди почти не ходят, не высовываются со своих панельных пещер и не рвут цветы на клумбах. Время летит быстрее, чем я хотела, и уже мне семнадцать лет. Знаешь, я много писать пыталась, но страшно поверить, что врали календари. И страшно поверить в то, что мне важны цифры, значит, возраст и вес, и нули на банковском чеке. Мама, скажи, как можно видеть добро в человеке, если однажды он предал? С каждым написанным словом, прочитанной книгой время идёт безвозвратно. С каждой минутой жизни начинается новое, и уже никогда не будет пути обратно. Я строга, но точно знаю, что смешалось во мне две черты - это детская непосредственность и усталость. А кроме этого, немного болит в груди. Потому что до сих пор не выработался иммунитет к такой, волнующей сердце, любви. Мама, я прошу тебя, помоги. Я так и не научилась вставать по утром с улыбкой, и вообще я не просыпаюсь теперь раньше одиннадцати. Сразу иду в душ, а после каждый раз завариваю себе одинаковый кофе. Я, наверное, консерватор, потому как ничего не стремлюсь менять. Научи меня не любить его, не писать грустных стихов. Научи меня, мама, жить. 

Знаешь, родная, я вспорота, и за нитью нить; по венам бежит холодная ртуть, сердце торчит из груди. Понимаешь, каждая его улыбка - это удар в живот. Я постоянно хожу по кругу, пытаюсь сбежать от самой себя или найти единственно верный путь. Я никогда не наступала на грабли, мне попадаются только, остро заточенные, вилы и, торчащие из земли, ножи. Мне говорят, не держи в себе ничего, выпусти, станет легче. Только я, высказав всё в лицо, промолчав о главном, внутри себя покоряю новые рубежи, а позади ставлю барьеры. Да, я ходячее "поговори со мной", "хочешь послушать стих?", извиняюсь за это. Только мне сейчас даже не пишется, только плачется. Я пытаюсь найти себя, выбегаю на улицу, только еле дышится. Я выпиваю дешёвый портвейн и снова звоню ему, он начинает кричать. И по мне этот крик проносится, словно волнами, будто пинают в спину, и я медленно спускаюсь на каменистое дно. Я ходячий громоотвод, бьют под рёбра блестящие молнии, я привыкаю и к этому. Мама, я давно не писала тебе стихов. Я прошу, послушай хотя бы это.