"Вот какая любовь в 21 веке: я люблю тебя, пока не найду лучше".
"Нет, уходить не страшно. Гораздо страшнее для женщины чувствовать себя в одиночестве с кем-то". Это и есть трагедия, поверь мне. Знаешь, в каждом молчании спрятана своя истерика. Я стараюсь молчать, чтобы тебя не ранить. Всё, что я могу - это писать, складывая из букв слова и предавая им какой-то смысл. Я уже не хочу ничего. Я говорила три самых главных слова, в это время во мне что-то плавилось и кренилось. Ты говорил, что любишь. Для тебя это значило что-то большее, чем просто симпатия. Я запуталась. Я заблудилась в этих понятиях. Я предаю словам огромный смысл, если ты ещё не заметил. Я же пишу о том, что происходит внутри, выворачиваю себя наизнанку, чтобы кто-то мог прочитать и заплакать. Просто сидеть за столом и заплакать или совсем разрыдаться, упав головой на чьё-то плечо. Но бывает, что кто-то посмотрит мельком на мои слова и скажет: "Она пуста, она ничего не знает о тех чувствах, про которые так старается написать. Она не жила этим, никогда не любила, не умирала. Но у неё талант - это, конечно, бесспорно, я вам скажу". А я буду биться об эти каменные сердца, а я буду спорить, пока жива ещё, пока стою на своих двух.
Вот скажи, можем ли мы любить без остатка? Или мы будем пылится, стоять в углу комода и молчать, пока не покроемся ржавчиной? Я предавала себя, хватая тебя за руку, чтобы заполнить кромешную темноту внутри. Я умирала, себя разбивая на части. А теперь лишь хочу, чтобы в душе осталась сплошная ненависть. Особенно к той дороге, от твоего дома до моего. Я до сих пор не могу её забыть, мне снятся кошмары... Давай просто вот так посидим до утра, помолчим, подумаем. Нам осталось всего лишь пятнадцать минут до восхода солнца. Помнишь, как прикосновения плавили мой металл, и я начинала всхлипывать и кричать. Но сейчас не об этом. Я не хочу ничего. Да и ты устал. Нам теперь даже не о чем говорить, понимаешь? Да, ты любил до меня горячо и сильно. А я была девчонкой из стали, прятала в карманах мокрые спички и кричала на площади о том, что другие не понимали. Ходила с плакатами, говорила лозунгами, а потом получала за это от учителей и родителей, иногда ночевала в ментовке. И только по вечерам я садилась за стол и начинала писать, чтобы хоть как-то вынести эту смертельную грусть. Чтобы так мне было легче нести на своих хрупких плечах этой правды, которая никому не нужна, груз.
Да, я ушла от тебя первой. А сейчас во мне какой-то зудящий нарыв и противный, как сильная зубная боль. Знаешь, я хочу не скальпелем, а твоими словами вены себе на запястьях вскрывать, и медленно прошептать, что люблю. Знаешь, я давно хотела это сказать. А ещё, что мне тебя не хватает, вот такие дела. Я напишу это в очередных стихах, и вдруг что-то внутри расколется пополам, растает, размокнет и разом пойдёт ко дну. Помнишь, когда я впервые произносила три самых главных, как боялась свой гранит уничтожить, который в сердце я взращивала целыми годами, веками, тысячелетиями. Мы стояли под огромным куполом- небом, и на нас смотрели мёртвые звёзды, и мы слышали, как смеялись Боги. В твоих глазах блестели слёзы, а в моих локонах путался ветер. И мурашки толпою бежали по коже. Понимаешь, нас нет в этом романе, нет в этом сценарии. Я говорила много лишнего и обязательно цитировала Полозкову, а во мне, льда острые сколы резали горло. Мне хотелось выбежать на лестничную площадку, чтоб закурить. Но, в этот раз, я не была в душном подъезде, и я вообще не курю. Мысли путались, я не могла кричать. Я молчала, а ты знал, что в каждом молчании своя истерика.
А теперь мне остаётся писать эти тексты, которые никогда не закончатся, и разбавлять виски холодный колой, выжимать лимон. А на утро пить обезболивающее и доводить себя до такого состояния, что даже кофе не хочется, и тебя тоже. Ничего вообще не хочется. Знаю, что мы разного сорта и не подходим друг другу. Знаю, что я очень красива, но характер дурной: я остра, как игла, и не уместна. Помнишь, как ты называл меня сладкой, будто бы сливой, но жгучей, как крапива? Ты прощаешь меня и говоришь, что никому не отдашь. Но у каждой истории свой конец. И даже, если у нашей ещё не конец, то точно какой-то провал. Потому что я не смогла остаться. Я уехала, и теперь тебя нет в этом городе. И ты смотришь в окно, пытаясь меня найти. Только я не хочу. Знаешь, моё имя могло бы звучать иначе, чем в обрывках твоих нелепых фраз. Оно могло бы звучать мягче, чем в прокуренном баре, пьяный ты пытаешься перекричать глупую музыку. Знаешь, я не хочу стоять на перекрёстке и пепел держать в горсти. Я хочу рисовать акрилом и маслом по венам твоим, по ключицам и по тонкой кости. Я хочу прятать свои слова в центре любого листа, чтобы ты прочитал, чтобы плавился абсолютно любой металл, даже прочная сталь.
Моё имя могло бы звучать иначе. Я прошу не ищи меня, не проси вернуться назад, не пиши длинные письма. Не звони мне, а то я опять заплачу, и что-то внутри сломается. Разве меня ты любил, признайся честно? Мы поломанные, просто нужно было кому-то уходить. Знаешь, я хочу тоже быть пуленепробиваемой. Я хочу разбивать сердца, след оставляя в памяти. Даже не след, а целую вмятину. Именно поэтому я всегда ухожу первой. Знаешь, я это вырабатывала годами, чтобы так взять и уйти, будто бы ничего не чувствую. Сегодня наши чувства выбросились в окно, и я в который раз становлюсь пустой, а ты возвращаться меня не проси. Всё равно не вернусь. "Если же это была игра, целью которой - пытаться выжить нам друг без друга и не искать шанса, чтоб быть хоть немного ближе, ты проиграл". Я осталась ни с чем.
"Нет, уходить не страшно. Гораздо страшнее для женщины чувствовать себя в одиночестве с кем-то". Это и есть трагедия, поверь мне. Знаешь, в каждом молчании спрятана своя истерика. Я стараюсь молчать, чтобы тебя не ранить. Всё, что я могу - это писать, складывая из букв слова и предавая им какой-то смысл. Я уже не хочу ничего. Я говорила три самых главных слова, в это время во мне что-то плавилось и кренилось. Ты говорил, что любишь. Для тебя это значило что-то большее, чем просто симпатия. Я запуталась. Я заблудилась в этих понятиях. Я предаю словам огромный смысл, если ты ещё не заметил. Я же пишу о том, что происходит внутри, выворачиваю себя наизнанку, чтобы кто-то мог прочитать и заплакать. Просто сидеть за столом и заплакать или совсем разрыдаться, упав головой на чьё-то плечо. Но бывает, что кто-то посмотрит мельком на мои слова и скажет: "Она пуста, она ничего не знает о тех чувствах, про которые так старается написать. Она не жила этим, никогда не любила, не умирала. Но у неё талант - это, конечно, бесспорно, я вам скажу". А я буду биться об эти каменные сердца, а я буду спорить, пока жива ещё, пока стою на своих двух.
Вот скажи, можем ли мы любить без остатка? Или мы будем пылится, стоять в углу комода и молчать, пока не покроемся ржавчиной? Я предавала себя, хватая тебя за руку, чтобы заполнить кромешную темноту внутри. Я умирала, себя разбивая на части. А теперь лишь хочу, чтобы в душе осталась сплошная ненависть. Особенно к той дороге, от твоего дома до моего. Я до сих пор не могу её забыть, мне снятся кошмары... Давай просто вот так посидим до утра, помолчим, подумаем. Нам осталось всего лишь пятнадцать минут до восхода солнца. Помнишь, как прикосновения плавили мой металл, и я начинала всхлипывать и кричать. Но сейчас не об этом. Я не хочу ничего. Да и ты устал. Нам теперь даже не о чем говорить, понимаешь? Да, ты любил до меня горячо и сильно. А я была девчонкой из стали, прятала в карманах мокрые спички и кричала на площади о том, что другие не понимали. Ходила с плакатами, говорила лозунгами, а потом получала за это от учителей и родителей, иногда ночевала в ментовке. И только по вечерам я садилась за стол и начинала писать, чтобы хоть как-то вынести эту смертельную грусть. Чтобы так мне было легче нести на своих хрупких плечах этой правды, которая никому не нужна, груз.
Да, я ушла от тебя первой. А сейчас во мне какой-то зудящий нарыв и противный, как сильная зубная боль. Знаешь, я хочу не скальпелем, а твоими словами вены себе на запястьях вскрывать, и медленно прошептать, что люблю. Знаешь, я давно хотела это сказать. А ещё, что мне тебя не хватает, вот такие дела. Я напишу это в очередных стихах, и вдруг что-то внутри расколется пополам, растает, размокнет и разом пойдёт ко дну. Помнишь, когда я впервые произносила три самых главных, как боялась свой гранит уничтожить, который в сердце я взращивала целыми годами, веками, тысячелетиями. Мы стояли под огромным куполом- небом, и на нас смотрели мёртвые звёзды, и мы слышали, как смеялись Боги. В твоих глазах блестели слёзы, а в моих локонах путался ветер. И мурашки толпою бежали по коже. Понимаешь, нас нет в этом романе, нет в этом сценарии. Я говорила много лишнего и обязательно цитировала Полозкову, а во мне, льда острые сколы резали горло. Мне хотелось выбежать на лестничную площадку, чтоб закурить. Но, в этот раз, я не была в душном подъезде, и я вообще не курю. Мысли путались, я не могла кричать. Я молчала, а ты знал, что в каждом молчании своя истерика.
А теперь мне остаётся писать эти тексты, которые никогда не закончатся, и разбавлять виски холодный колой, выжимать лимон. А на утро пить обезболивающее и доводить себя до такого состояния, что даже кофе не хочется, и тебя тоже. Ничего вообще не хочется. Знаю, что мы разного сорта и не подходим друг другу. Знаю, что я очень красива, но характер дурной: я остра, как игла, и не уместна. Помнишь, как ты называл меня сладкой, будто бы сливой, но жгучей, как крапива? Ты прощаешь меня и говоришь, что никому не отдашь. Но у каждой истории свой конец. И даже, если у нашей ещё не конец, то точно какой-то провал. Потому что я не смогла остаться. Я уехала, и теперь тебя нет в этом городе. И ты смотришь в окно, пытаясь меня найти. Только я не хочу. Знаешь, моё имя могло бы звучать иначе, чем в обрывках твоих нелепых фраз. Оно могло бы звучать мягче, чем в прокуренном баре, пьяный ты пытаешься перекричать глупую музыку. Знаешь, я не хочу стоять на перекрёстке и пепел держать в горсти. Я хочу рисовать акрилом и маслом по венам твоим, по ключицам и по тонкой кости. Я хочу прятать свои слова в центре любого листа, чтобы ты прочитал, чтобы плавился абсолютно любой металл, даже прочная сталь.
Моё имя могло бы звучать иначе. Я прошу не ищи меня, не проси вернуться назад, не пиши длинные письма. Не звони мне, а то я опять заплачу, и что-то внутри сломается. Разве меня ты любил, признайся честно? Мы поломанные, просто нужно было кому-то уходить. Знаешь, я хочу тоже быть пуленепробиваемой. Я хочу разбивать сердца, след оставляя в памяти. Даже не след, а целую вмятину. Именно поэтому я всегда ухожу первой. Знаешь, я это вырабатывала годами, чтобы так взять и уйти, будто бы ничего не чувствую. Сегодня наши чувства выбросились в окно, и я в который раз становлюсь пустой, а ты возвращаться меня не проси. Всё равно не вернусь. "Если же это была игра, целью которой - пытаться выжить нам друг без друга и не искать шанса, чтоб быть хоть немного ближе, ты проиграл". Я осталась ни с чем.
