От этого чувства губа моя вздрагивает, щурится взор, пробегает холод по коже, заставляет вздрагивать меня, скреплять колени, сжиматься и терпеть, и дрожать. В моей лобной доле находятся сплошные мысли, они, как нити, пронизывают весь мозг поперёк. Эти вязкие мысли, что липнут к пальцам и не проглатываются. Мне стыдно, прости меня. От самой себя меня воротит. Я ненавижу свой характер. Говорят, что характер - это оружие, только не надо стрелять по своим. А я дроблю тебя пулемётным речитативом. Поверь, чем больше я приношу боли, тем сильнее люблю тебя. Я ненавижу многих, но тебя смогла полюбить - ты должен гордиться этим.
Прости, я не стою даже и капли тебя, твоих правильных черт лица: прямого носа, красивых глаз, доброй улыбки. Я не достойна даже тех слов, которые ты мне писал в прошлый четверг, не достойна тех слов, которые ты говорил. Понимаешь, тебе можно общаться с другими друзьями, но меня ты должен любить больше всех. Так, чтобы я видела то, что чувствуешь ты. Если ты дашь мне уверенность, я не буду играть твоими чувствами. Просто дай мне понять. Я знаю свои ошибки, но, поверь, так трудно их исправлять.
Скажи, разве это игра? Если да, то неравный бой - я проигрываю. Ссадины остаются на теле - это пощёчина из моего вранья. Я проигрываю, и ты уйдёшь так же, как все. Мне хочется себя перевоспитать и выжить в этой предельной скуке и суете. Хочется быть с тобой, но я понимаю, что так я себя разрушаю. Как этого избежать? Только, научившись прощать тебя или из жизни своей начать исключать.
Знаешь, тебе надо в следственный комитет - ты слишком догадлив, ты умеешь меня разоблачать - это редкая грань искусства. Мне трудно смириться с тем, что ты хитрее меня. Ты превосходишь меня, и это явственно, а я опускаюсь на дно. Знаешь, прежде чем алмаз поместить в золотую огранку, его надо отшлифовать. Будь же моей огранкой, ты же из сплошного золота состоишь, из чистейших его крупиц.
У меня в душе крематории и концлагеря, но я люблю тебя.
В воздухе пули опять свистят, приготовься к бою, да научись выжидать. И смирись с этим: его всегда хочется так, что немного подташнивает, и в пальцах струится колкое электричество. Он тяжёлый, как камень, и тянет тебя ко дну. Почему он единственный, кто пробивает твою броню? Почему он тянет тебя вниз, а ты не даёшь себя побеждать? Разве ты не устала всё время его убеждать, что ты сильная, и это нельзя отнять.
Ты всё хранишь в своём сердце - оттого и ползёт, измученное по швам. Скольким людям ты позволяла согреться у огня души, а они превращались в хлам, не предавая смысла твоим словам. Почему до хрипов, до немоты ты заставляла себя страдать? Кто тебя научил его целую вечность ждать и надеяться, что вернётся к ночи или хотя бы к утру. Только как бы тебе не было весело, не получается выдавить ни улыбку, ни злобный оскал. Ты сидишь и тужишься, а линии губ суровы и неподвижны как вершины могучих скал. Разве он тебя искал? Разве он тебя из тысячи выбирал?
Он пытался лечить тебя и на сердце накладывал по субботам жгут, когда приезжал. Говорил:" Из тебя я их выжгу, всех этих дурных людей". Только душа всё равно болит, как бы он ни старался, как бы он тебя не спасал. Он весь проржавел за год - этих долгих 12 месяцев, только сердце твоё не лечится. Он твой личный хирург, кардиотерапевт. Он поднял тебя с колен той весной, завёл часовой механизм, обратил в новый культ, движение, вечный бег.
И ты тянешься всё за ним, как запутанный узелок в канаве. Лучше йогурта по утрам только водка и гренадин. И песни на первом канале. Ты научилась по нему горевать так отчаянно и беспричинно, будто ты - догорающая лучина, зуб удалённый, что продолжает ныть. Будто он твой сердечный приступ, будто он твой смертельный яд. Только вам уже ничего не поможет, не спасёт даже глупая вера в людей. Даже вечный ад. Он ладони устало сложит и уснёт на твоём плече. Только ты на него глядишь, словно зрачки твои вживляют ему под кожу, словно их капают внутривенно. Ты его ожидаешь, как смерти, как болезни опасной - чумы. Только лучше его никого нет на свете, и глаза у него чисты и синее этого неба. Ты бежишь от себя, набирая прыть, бежишь по острию кинжала. Хватит жаловаться и ныть,
когда раздавали смерть,
ты её сама себе выбирала...
Все, кого я любила, оказывались не те. Я в жизни врывалась, рвала карманы и души рвала, сердце себе зашивала. Оставались шрамы и ссадины на щеках, а порой вновь задевались и кровоточили. Я в волосы их вплеталась, касалась шершавых губ, исчезала в области отточенных скул, ключиц, чёрных, как сажа, ресниц. Бывало, что я так игрой увлекалась, что неделями не спала, перебрасывая своё тело из постели в постель. Да, я уставала. Я много лгала, металась от одного к другому, билась, как сельдь, о стенки стакана. Но мне попадались не те... Они не совпадали со мной, как пазлы; не чувствовали меня, не касались пальцами с огрубевшей кожей моей души. А я так желала. Пуще с каждым пришедшим днём желала его найти.
Я любила таких мужчин... ну почти Богов. И кощунственно их приравнивала к Христу, отдавала кусочки себя, но они никогда не читали моих стихов. Я любила садить их напротив окна и рисовать их портреты, фигуры, лица. Я любила дописывать вечную книгу, вживляя в неё страницы под названием "о любимых". Любить - это дело пропащее. Я теряю себя с каждой каплей.
Они приходили ко мне, оставались на чай, пожимали остренькими плечами, когда я начинала разговор о конкретном. Только к утру они как-то мельчали, исчезая в глинтвейне и запахе сигарет. Каждый горевала, оплакивая икону, разбитую мной. А потом выходила на улицу или лоджию и начинала нервно дышать, хвататься за воздух пальцами, но задыхалась от холода или жары. Возвращалась домой и писала всё больше. Видно так уходили они из меня, из моей жизни. Я писала об отпущенных мной мужчинах, о грехах и вере. Только что-то я измоталась и протёрлась, как волна о скалистый берег. А потом появлялся мой новый Бог, с ним я забывала ушедшего. Я могла наблюдать часами, как он вдохновлённо курит, обращая меня в новый культ. Я любила, когда он оставался здесь, рядом со мной в этой плоскости.
Моя проблема была в том, что никто не нуждался во мне так, как я нуждалась в них. Я делала больше, гораздо больше, чем все они. Мои "прынцы" даже отказывались иногда писать. Я не могла и дня прожить без вот этого: "как ты, родной?" Только потом, после неудачных попыток, я стала прятать свои чувства по старым карманам, блокнотам, в стихах, в прозе, в осенних дождях. Куда я только не прятала это сумасшествие, по подвалам тёмным, в дыму сигарет, в бутылках из под вина полусладкого.
Привычка не показывать своих чувств въелась настолько, что стала инстинктом. Мне теперь трудно разжать кулак, успокоиться и сглотнуть. Я так и не научилась заново доверять. Мне хочется теперь из дула пальнуть, в того, кто будет меня обижать.
Знаешь, я любила тебя. Говорила, что счастлива, только каждый день я бросалась в койку и начинала рыдать. Я не могла тебе всё рассказать. Не могла, потому что ты бы не понял мою гиперфункцию и потребность в любви. Ты не такой, мы совсем разные. Сначала я этого не замечала, старалась видеть лишь идеал, но ты всё больше показывал свои зубки, шрамы новые обнажал. Это меня раздражало до безобразия! Почему мы - такие хорошие, но не можем быть вместе?
Столько всего не досказано, столько всего не доделано. Мы хотели с тобой быть верными, быть чем-то цельным, одним со сплетёнными нервами, только снова не вышло, не получилось. Наши дни промотались, как кадры затёртой касетной плёнки. И в памяти вертится всё по кругу. Я упорно пытаюсь забыть всё, что нас связывало, всё, что в тебе встречалось. Это всё врезалось в мои зрачки, ушные раковины, а потом выводилось пятнами на одежде и комками в горле. Я к тебе привязалась. И с тобой я спаслась от всех насущных проблем. Я тебе рисовала, чертила твоё лицо, фигуру. Только это теперь мне не нужно. Удалить, очистить память.
Мне бы хотелось переписать историю заново, чтобы не было смерти, боёв с последними ранами. Знаешь, солнце, живи у меня в груди. Только мне становится тесно, я не помню, как мы были счастливы вместе. Память наотрез отказала. Я не помню, а значит уже никогда не воскресну. И наша пропасть непонимания всё растёт, расширяется. Прости, мне нужно уйти. Или сам нырни в эту бездну, дёрни меня за волосы, я поплыву за тобой. Только помни, что чувства, они остались, они живут ещё и шевелятся. Просто память тебя забывает.
Мы упадём в эту бездну.
Я люблю тебя, но не воскресну...
Мне тесно взрываться на этом воздухе горячим порохом, тесно. До чего я люблю это чувство перед рывком, чувство полного кипятка, но ещё не кипения. Чувства спокойствия и мгновенного рвения.
Вот сейчас я сижу за столом, и ни один импульс на моём лице не подсказывает, что я скоро взорвусь. Глаза не бегают, они спокойны и мраморны, смотрят насквозь через предметы в одну определённую точку. Лицо моё не искажается в улыбки, не принимает искусственный вид. Оно, как предмет лепки, как гипсовый натюрморт спокойно и правильно. Только внутри закипает эта едкая жидкость, что смердит в особо потраченных ситуациях. И вот остаётся минута, всего минута до извержения моего внутреннего вулкана. Минута перед рывком. Уже в голове моей гудит ревком, моторы заводятся, механизмы пускаются в действие, шестерёнки начинают покорно крутиться. А сострадания нет абсолютно ни в ком. Даже жалости, к человеку.
Самый страшный звук, который я когда-либо слышала, это дрожь в голосе человека, который вот-вот заплачет. Видимо, для остальных это не самый ужасный звук. А я раскаляюсь, и в голосе моём проскакивает эта самая дрожь. До чего ненавижу я это чувство. Это, как мелкая вошь в идеальной шерсти. Я говорю сейчас что-то невнятное, только слова ничего не значат и сбились в ком. И не проглатываются, не выливаются в пару фраз.
До чего я люблю эту ненависть, срывающуюся на визг. И в одно прекрасное утро это чувство, которое разлито в воздухе, заставляет меня выбегать на улицу, распахивая пальто, и кричать во весь голос, как мне не повезло. Голос срывать до хрипа, до немоты и потом рычать. Знаешь мне тесно в этом воздухе на мокром порохе, взрываться тесно и молчать...
Этой ночью мне приснился странный сон, и после него в мою постель прокралась бессонница. В этом году я стала реже спать. Теперь я не проваливаюсь в пропасть, как раньше, теперь я не могу полностью отключиться от реальности и погрузиться в свой мир. Я много думаю о тебе, много пишу, даже рисую твои портреты. Я тебя изучила всего, изрезала на кусочки, выпотрошила нутро и снова зашила, чтоб ты не терял свой товарный вид - пригодишься ещё, я же у тебя не последняя.
Знаешь, я хочу, чтобы ты был счастлив и свободен, и одновременно мне хочется, чтобы здесь, в области груди, что-то переворачивалось, когда ты думаешь обо мне. Хочется, чтобы я в твоих мыслях оставляла сладостный привкус. Хочется, чтобы ты помнил запах моих духов и восхищался им.
Мне снилось, что ты обнимал мою талию, гладил волосы и целовал. Я тебе целую, а потом начинаю рассыпаться на осколки. Сначала крошатся мои зубы, потом глаза, нос, и так всё лицо. Я исчезаю, начинаю хвататься за волосы, за виски, но ничего не чувствую, ничего нет. Я не могу найти своё лицо и судорожно тянусь к тебе, пытаюсь обнять. Но у меня нет рук, они рассыпались. На полу видна только наша скинутая одежда и мои осколки. Ты молча уходишь, а я тяну к тебе свои невидимые руки и кричу, голоса тоже нет... Медленно захлопывается дверь, а я остаюсь тут одна, в этой комнате и начинаю пускать слёзную жидкость. Лишь она оставляет следы от меня.
Иногда мне кажется, что ты не дальше, чем моя протянутая рука. И тогда хочется подойти к тебе ещё ближе, прижаться и гладить носом твою щеку. И чувствовать твой запах. Но, когда между нами остаётся лишь шаг, я стремительно убегаю, делаю рывок назад. А порой мне кажется, расстояние - это пропасть и мы стоим на разных её концах. На моих ладонях осела копоть, хочешь вымажу? Не могу дышать, давит воздух - он тяжелей свинца. Я сморю на тебя, грудь раздирая до красноты, до царапин на теле, до внутренней рвоты. А ты молча стоишь на своём посту, как часовой. Ждёшь момент, чтоб сделать единственый шаг на встречу, прикоснуться к моим чертам и броситься в омут, тихий омут к моим чертям. Я ставлю точку, заканчиваю писать, делаю шаг на встречу.
И хватаю пальцами пустоту.
Рассыпаясь на миллионы осколков.
Я исчезла в это вечер...
И со временем ты устаёшь от насущных драм, перестаёшь кричать, бить посуду и волю даёшь слезам. Волю даёшь своей преданной памяти, чтобы воскресить события, что разбросаны по углам. Зачем ты всю свою боль выражаешь в стихах? Почему не научишься вместе с нею жить? Тебе нравится мучать себя, страдать; я видела то, как ты лелеешь боль, как ты с ней спишь. Я видела, как бессонница чаще к тебе приходит, она постоянный твой квартирант и гость. У тебя хрупкая кость и очень редкая масть. Ты восприимчива к чужому мнению и пустым словам. Сколько жизней тебе бы не дали, ты всё равно выберешь ту, где каждое утро просыпаешься с ним в одной постели, он хищно закусывает губу, смотрит на тебя кошачьим взглядом, шепчет: "я так люблю..." И замолкает... Затихает всегда внезапно, и ты слушаешь это прерывистое дыханье, медленное сердцебиенье. Ты не в силах сдержаться и целуешь его, прикусывая язык, шепчешь: "Я тоже тебя люблю". Тоже? Разве он тебя любит? Ты, как замкнутый механизм, вечно сходишься на одном, замыкаешься, проводя импульсы по проводкам. Ты сама приручила себя так жить, об одном писать. И дала обет себе - вечно любить и страдать.
Эмоциональный дальтоник - твоё отличие с детства. Только стены сжимаются, забирая весь кислород, чтоб ты не смогла дышать, чтоб врачи написали: причина смерти - кислородное голодание. Остаётся только, растопырив руки, упереться в стенки и, зубы сжимая, кричать. Я помню, с детства у тебя стала развиваться алексия - болезнь, при которой буквы путаются в словах. Тебе трудно писать в чистовик, правка текста - твой лучший друг. И никто не важен, когда ты с ним, никто вокруг. А сейчас тебе не хватает сил признаться, что ни дня не можешь вынести без него. А как же твои попытки начать жить вновь, с чистого листа?
Знаешь, раньше всё было так однозначно, просто. Мы умели ценить других, умели прощать. На местах старых ран образовывались коросты. А теперь мы увидели правду и сами не стали лгать. Не стали укутывать жизнь вуалью иллюзий, не стали годами носить, не снимая, маски. А теперь мы усмирили свой героический пыл, приостыли да сдались в канвой. "Я ещё молодой и пока живой!" - ты пытаешь мне доказать, но кричишь, догоняя, в след. " Мальчик мой, сколько же тебе лет? Почему ты слезами питаешь простынь, подушку; почему перестал бриться, почему перестал ставить акценты на красивых словах и людях? Мальчик, ответь, что с тобой?"
Ноябрь - почти имбирь. А я не люблю имбирь и пряный запах корицы. Я не хочу решать: "to be" или "not to be". Я вообще ничего не хочу решать, пусть всё льётся своим чередом, я устала вечно бежать, пытаться, искать, не находить и прощать. Я не умею выбрать только одно из двух. Теперь фрукты реже стали украшать наш стол, теперь рынки полны хурмой. Я не люблю хурму. Осень ввела тоталитарный режим, осень ввела войска, правила и конвой. Осень взвела курок, мучает нас ожиданием выстрела. Мне не хватает слов, и не хватает сил. Я только слышу свой хриплый голос и тихий стон. Вязкий густой туман вместе со мной просыпается по утрам, он держит дверной проём, мне не даёт убежать. Мне не хватает сил, чтобы дышать. Всё даётся с большим трудом.
Теперь в городе стало пусто. В городе снег и слякоть. Белый снег укрывает чёрную землю, она становится твёрже, замерзает. Замерзаю и я, когда снова вечером возвращаюсь домой после клубов и пьянок, забываю на горло завязывать алый шарф. Помнишь, бабушка мне его оставила после смерти своей, на память. Папа, мне надо бросать это дело пропащее. Надо бросать. Я же должна сделать всё и преследовать цель, с курса не сбиться. Только такому лётчику, как я, не везёт и радары его смещаются вправо. Компасы врут. Знаешь, суровая жизнь роет в нас траншеи и ямы, выгребает земельку до камешка, до песчинки. А нам остаётся только молчать и идти вперёд. Если откроешь рот, даже случайно, туда попадёт песок. Жизнь заставляет нас затягивать ремни потуже, меньше питаться и меньше спать. Жизнь ломает нам кости, кидает на лопатки и смотрит, кто поднимается. Это такая игра на выживание. Перетерпишь, выстоишь - ты победитель. Проигравший отправляется на тот свет. Ты живёшь, думаешь, что всё уже давно спланировано и рассчитано, но один момент, даже самый незначительный, всё меняет. И снова становится севером юг, восток меняется на запад. Так легко сбиться и потеряться в пути. И так трудно дойти до цели.
