Не моя в этот раз весна.

Вот ещё одна грёбанная весна, хотя в каждый такой период мои силы сходят на нет, а сейчас я живу. Я пишу, наверное, ежедневно о бриллиантах моих в подреберье, вынутых из руды. О тех мальчишках, что сердце моё превратили в рваное решето, а теперь некому залатать. А в прошлом остаются только числа, которые ни вычесть, ни удалить, ни отнять. Время падает на пол, становится ближе, чем выстрел; и года проникают под кожу, растворяются где-то в венах. А на плитках могильных стираются даты, портреты, гнуться к земле кресты, ведь они не вечны. Раз в году мы молимся за ушедших и зажигаем свечку, иногда приезжаем на кладбище и кладём яркие цветы на серый камень, заросший мхом, а рядом растёт полынья. Я люблю сидеть под тенью клёнов, такой свежей, как запах ветра. Время идёт, изменяется мода на жизнь, притупляется память, и привычный эффект от людей - боль между рёбер и рвота.  И чем дальше идём, глотая слова, доказывая, что теплее нам, что важнее, - мы обесцвечиваем все чувства, мы теряем вечные письма, и теперь мы никто, мы святые убийцы, избежавшие наказаний.

Всё, о чём хотелось когда-то писать поросло бытьём, мхом и какой-то сорной дикой травой. Хочешь, оставь цвести, хочешь - рви непременно и с корнем. Все дни как один, и я укрываюсь больничным постельным бельём, и меняю палаты, и количество коек больничных. Я давно не курила, да и пачек теперь не храню, а от лета остался лишь коробок спичечный, где все мои мечты сложены ровно, как будто бы навсегда упакованы. И теперь они не хотят сбываться, а жаждут лишь одного покоя, такого, как на кладбище у старого клёна. А время правит пути, заставляет сходить с креста; знаешь, жизнь моя змея за пазухой у Христа. Там где раньше была печёнка, теперь болит, будто-то кто-то чужой туда заселился и пытается прорасти наружу. Ты можешь идти вперёд, если уверен, что дойдёшь до конца, не хватаясь за липкие стены руками. Я, как волчат, сохраняю мальчиков всех внутри и учу их жить, и сражаться, и чувствовать связующее родство, которое на крови. Я пишу, и строчки стекают на край листа, я почти задыхаюсь с лампой под одеялом, но хочу сказать, как меня прижала к стене эта весна, как она рассчиталась в полной мере того, что нужно платить шлюхе.

Я время пытаюсь научить ходить по струне, пришпилить как смелого ездока. Только пока я разбиваюсь в молчании, а оно как опытный вор прямо из рук моих выхватывает лучшие прожитые года и наносит на них пентаграмму, забирая с собой в путь. И пока я тут пытаюсь бороться не с вами, сама с собой, время ищет с какой стороны будет легче и болезненней меня проткнуть. А в моём тихом омуте черти водятся, знаешь, они в покер режутся до утра, а потом запивают свои проигрыши-победы хвалёным виски, да так, что на утро болят виски. Они бродят по улицам разбитых фонарей, такие вот, все раскрашенные, на шпилечках; я же баба, а бабам так свойственно писать о любви и меланхолии, а иногда жаловаться на стервозный характер. Только люди, которые терпеть не могут весну, лечат шрамы свои на душе в это время года.

Я хотела написать о чём-то конкретном, а получилось как всегда ни о чём. Так вот, повесть моя о том, что я не хочу проживать свои дни так, как это сейчас получается. Я хочу быть писателем, сценаристом и режиссёром. Я хочу работать в своё удовольствие, я хочу творить. А ещё я хочу научиться играть на гитаре, чтобы сладкими вечерами под звёздным небом петь кому-то, играя или читать стихи. Я хочу научиться играть на скрипе, чтобы играть такую грусть, от которой сердце будет  замирать или бешено стучаться, я хочу научиться музыкой чувствовать любовь. Я хочу быть художником, рисовать акварелью пейзажи, чтобы можно было их часами разглядывать и представлять те чарующие места. Я хочу стать журналистом и писать в жёлтые газетёнки, под неузнаваемым псевдонимом статейки, которое только и будут читать старики. Я хочу стать писателем-фантастом, или, всё же я буду писать романы, от которых сразу плачется или долго хохочется. Я хочу писать так ярко, и о том, что никогда не забывается.

Я хочу путешествовать автостопом, а обратно лететь в бизнес-классе с кучей магнитиков в рюкзаке. Я хочу ночевать в гостинице, чтоб прямо у самого края, чтобы можно было ночью выйти на пляж и слушать шум моря, чтобы можно было на языке ощущать солёный привкус счастья. Я хочу лечь на холодный морской песок и, не думая ни о чём совершенно, смотреть на звёзды, такие вечные и далёкие, такие красивые и непостижимые. Я хочу имя твоё начертить на песках Сахары, я хочу из очарования гавайских курортов входить прямо в неприветливую сухость Афганистана и чувствовать, как ветер колючий царапает щёки. Я хочу гулять в сосновом лесу, где живёт спокойствие и благодать; где у меня есть всё, и ничего нельзя отнять. Я хочу читать интересные длинные книги и слушать свою любимую музыку. Я хочу уснуть на Питерской крыше, укутавшись в тёплый плед и проснуться уже в каюте на корабле. Я хочу на качелях кататься в своём любимом дворе и смотреть не ветви огромных берёз, окружающих раньше моё беззаботное детство. Я хочу жить так, как хочу только я. Я хочу перевернуть мир.

Я хочу дождаться, пока все уйдут, и провести ночь в соборе Парижской Богоматери. Я хочу говорить с тобой, говорить, не умолкая ни на малейший миг. А потом я хочу с тобой помолчать, как будто мы нашли то, что искали всю жизнь, как будто мы держимся за руки и стоим у обрыва, а рядом умирает моя любовь. Я хочу попытаться и сделать ну хотя бы первый шаг, осталось только решиться и пристегнуть ремни. Время долго не будет ждать, поэтому я шагаю, пусть даже и в неизвестность. Я хочу, чтобы небо подарило мне настоящие белые крылья, я хочу научиться летать, и лететь, совсем не замечая границ. Я хочу любить, отдавать себя и стихи по ночам об этом писать, потому что иначе, я знаю себя, иначе я не смогу. Послушайте, я хочу жить, просто жить! Я хочу оставить  в сердцах людей хоть какую-то память, я знаю, что скоро я стану прахом и превращусь в туман, но я хочу, чтобы потом, обо мне говорили. Я хочу, чтобы и обо мне написали, о той, что памятник воздвигла я себе нерукотворный, к нему не зарастёт народная тропа.

Я пишу это и думаю, сколько их ещё сидит у меня в подреберье, этих мальчишек, призванных убивать. И о каждом я пишу декларацию, и всегда кончается тем, что мне очень жаль. А внутри уже целая резервация этих мальчиков без души, мне бы от них убежать, но нельзя. Эта неделя и даже месяц выжал меня, как лимон. И теперь нет сил, чтобы просто подняться с кровати и заморгать, щурясь от яркого света. Сколько ещё испытаний скрывается за следующей дверью? Только это ещё не тупик, это новый круг, уровень, раунд, левел. А ты, каркас проржавленный обновив, учись летать, если синичку выдернули из рук. Знаешь, Бог не садист, он проверяет тебя вот так, мнёт переносицу указательным пальцем, а потом молчит. И ты думаешь, что ты слаб; кажется, что бессмысленный клоп, только всё ещё впереди и крылья твои и километры дорог. И, на самом-то деле, ты глуп и ленив, но кто-то тебя ещё ждёт. Эта долбаная неделя накрыла, ошпарила кипятком да и схлынула тяжело, словно груз на моих плечах. Скора Пасха, а не простила и не прощена.  

А глаза у меня фисташковые, а в душе крематории и концлагеря;

И сегодня я маленький робот-плакальщик, не моя в этот раз весна.

Жидкая субстанция.

У нас, у всех, есть паруса, а мы отчаянно вцепились в якорь. 

Я всю жизнь ощущаю себя третьесортным товаром, ни к чему не пригодной, не нужной, бессмысленной вещью. Так, как будто я вся нарядная буду лежать на прилавке, но никто не захочет брать, словно я неисправная или бракованная часть из всех товаров. Как будто я на вид безобразная, лежу в морщинистой сетке и неприятно пахну. Я пишу осторожно так, как-будто мне запрещают писать, как будто я стану немой, буду всегда молчать. И даже, если небо - мои крылья я не смогу летать, потому что всё за меня решили. Я всегда буду так молчать, будто я ничего не вижу, не слышу, не знаю. Мне нельзя закричать так, чтоб у остальных полопались перепонки, они всё равно ничего не услышат. Мне запрещают любить то, что свято; то, что светом своим разрывает тьму. Почему, скажите мне? По-че-му? 

Если бы ты мне не встретился, я бы сама никогда не узнала тебя в толпе. Я бы так никогда и не узнала, что значит, быть для кого-то лучшей; что значит, быть единственной и родной. Я бы никогда не узнала бы, что значит такой покой, когда не страшны ни бури, ни океаны. Мне никто никогда не писал стихи, не читал, а ты чудесен. Я никому не пела песен, а тебе смогла. Если тебя не было бы рядом, я бы стояла на полке ненужной игрушкой совсем без сил. Без тебя я ничто; а, если вкратце, всё, что мне остаётся, так это просто сдаться. 

А теперь мы будем мистером - "делаю всё, как надо" и миссис - "я пытаюсь беречь, что свято". Миссис, которая курит часто, когда бывает так тошно и гадко. Теперь разделим всё пополам и будем пробовать танцевать на горячих углях. Ты будешь лучшим из тех, кто рядом; ты будешь океаном в моих глазах. Я научу проходить тебя через двери, что на века закрыты; я научу тебя просто верить. А когда ты обнимаешь меня за плечи, я буду таять, как воск; буду без вина становиться пьяной. И когда ты целуешь меня, мне непременно хочется рассмеяться от того, что наполняет сердце и душу, во что я раньше так не хотела верить. Знаешь я таю, как снег на твоих ладонях, и сосуды мои кровеносные наполняются сумасшедшей нежностью. Раньше каждый мальчишка выбирал меня по кусочку и, пережёвывая, глотал; забирал все осколки тепла, чтоб я потом не смогла убежать никуда. Но ты собираешь меня воедино.

Помни, чем больше ты любишь, тем легче тебя убить. Так ты себя раздариваешь по частям, но обязательно будет тот, кто сможет склеить эти трещины и осколки. Обязательно будет тот, кто рваным ветром пробирает до самой сути; тот, кто заполнит пустое место слева под рёбрами. Тот, с кем ты не будешь считать часов и суток, с кем целая вечность покажется лишь мгновением. Тот, с кем почувствуешь текстуру внутреннего надрыва, субстанцию, что переполняет плоть и вырывается за края. Тот, с кем на грани нервного срыва, ты размерено начинаешь дышать, набирая побольше воздуха в лёгкие; перестаёшь быть чужой и лишней, и неуместной, а становишься самой-самой и говоришь: "Я люблю..."

Написать любовь на её руках.

Я с детства дружен лишь с ней одной, и она мне мать и жена, и дочь. Она под вечер садится мне на плечо или утром будит, часов так в пять, начинает шептать на ухо, то ли песню слагает, то ли очередные стихи; и зрачок её неподвижен, и льётся сладостный отголосок. Вот она вздыхает, когда тяжело молчать, и смотрит таким вопрошающим взглядом, мол, дай мне знать, ты жив ещё или сердце уже на клочки разорвалось; любишь её или уже в душе ничего не осталось? А я ложусь на кровать, как на траву, начинаю просто молчать, а глаза мои наполняются звёздами. Если я начну говорить с ней, то почувствую себя каким-то иным, который совершенно не способен осень отличать от весны, кто не умеет рубить с плеча, - тогда нужно молчать. Я буду молчать с ней о вишни, что растёт у меня за окном и распускается где-то в апреле. Я буду молчать, только она начинает искриться от этой вот тишины, и тогда слово ударное ложится в немой диалог. Если отвечу ей - я погиб. 

Я хочу говорить с ней тем, что даёт нам жизнь: строками, что рифмуются ежеминутно, событиями, людьми, домами; улицей, что шумит, словно летний дождь, ложными адресами, городом; и небом,раскинувшимся над ним. Я бы мог закричать о том, сколько всего происходит вокруг, чтобы слепящее солнце само никогда не коснулось её глаз и трепетных рук. Позвольте мне любить каждой клеткой ту, что за меня пережила горькое небо Аустерлица, что спасла меня, как заботливая мать-волчица. Которая, как святая, вышла на поле, и поле ей по колено, и пули ей, как осиное жало. Она с детства не ведала, что значит жалость, а сейчас сидит у моих колен, нежно целует в плечо и раны врачует, как лучший в мире хирург; я же не могу шолохнуться, я закован в смертельный плен. 

Я помолчу с ней о том, как сидят у домов своих старики, что смуглы от прошедших лет, и морщинисты их крепкие руки; о том, как зёрнами на столе рассыпается сладкий гранат, о том, какой солнечный луч оставляет след на её румяной щеке, о том, как вишнёвое дерево цвет забирает в плен; о том, что можно спросить у стен. Ты сидишь, как всегда, закованная в слова, в этот поток информации, а остальное всё в этот миг теряет свою значимость, важность и повод, что может заставить открыть глаза. Знаешь, молчание - это жизнь, у меня есть на неё права. В этот миг я богатый самый, но могу стать бедняком, если ты от меня уйдёшь; и тогда потеряют смысл все написанные выше слова.

Только с ней мне может присниться лето и разбудить запахом муската. Она моя единственная слабость, что каждый раз подсыпает песок под мои скользящие стопы; тогда я могу только разрываться от боли, а падать никак. Я ненавижу вокзалы, а с ней я привык там ходить и мечтать, забывая о смелости, нежности, непорочности. С ней я могу быть один, с ней я всегда вдвоём. Я бы, не задумываясь ни на миг, продал бы душу, разменял бы до единого обесцененного гроша, только, чтобы она улыбалась; только, чтобы она жила. Я смог убить лучшего друга, если б только она приняла бы его за врага. А мне нужно немного пороха, чтобы сгореть до конца, чтобы прочесть все нужные книги; чтобы я покраснел и почувствовал собственную вину, что достигает предел барометра; быстрее, чем ртуть, поднимающуюся по градуснику. Знаешь, я весть в отца, а ты совсем не испорчена. Моя дикая муза, слоняющаяся по ночным барам и дискотекам, что приходит по вечерам или утром, часов так в пять. Я люблю тебя, ты мне снова снилась, когда я выключил свет.

Написать любовь на её руках - единственное, что я смогу; единственное, что мне осталось. Любить так, как её, мне никогда ещё не удавалось...

Я ненавижу.

Я ненавижу никаких диверсий,
Паруса когда ломают кораблю.
Я не люблю арены и манежи,
Где миллион меняют по рублю.

Я ненавижу, когда мне стреляют в спину,
Уж лучше кинуть в пропасть со скалы;
Воздушные потоки чтобы подхватили
И унесли в страну чудес киты.

Я ненавижу если врут в глаза,
В глаза, где боль переливается за край;
И шкура трескается, если о рога.
Не лги мне, мой мальчишка Кай.

Я ненавижу никаких сочувствий;
Зависимость от жалости - порок.
И тяжело, когда в душе бывает пусто,
Когда твой друг свиреп и строг. 

Крылья.

Как ветер выл, безумные ломая крылья,
Из палуб выкорчёвывая мачты;
Когда мечты быстрее становились былью,
А сердце всё чернело, хоть нельзя его испачкать.

И это признак легендарного корвета - 
Нельзя придать несломленные волей крылья.
Под напором глаз моя любовь раздета,
Но ещё живёт, пока есть крохотные силы.

Ветер рвал, натягивая кожу парусов,
Как мальчишки вспарывают девственное сердце;
И с диким скрипом начал двигаться засов,
Всё больше открывая запертую дверцу.

Как зверь, нашедший равного врага,
Я, кажется, о стены билась и кричала;
Трещала шкура, если о железные рога,
И сердце, вырываясь из груди, стучало.

Как ржавая петля теперь болтаюсь,
И мне нельзя упасть - я пропаду.
Теперь от одного к другому я скитаюсь,
Но обещаю: больше не влюблюсь!

Черта.

Мальчик мой улыбается, говорит:

"Дальше тебе нельзя - вот черта, 

Там за нею такая буря,

А я белыми нитками сшит.

И стихов твоих всё равно не буду читать,

Но ты обо мне пиши. 

Ты обо мне пиши, когда ветер

Порвёт обессиленное крыло.

Может, я тебя никогда не встречу,

Но сегодня ты приходи,

Приходи просто выпить кофе.

А любовь разъест тебя чёрной сажей,

Ты закричишь у моих подошв,

И падёшь, будто бы на голкофе.

Бог не шутит такими, как я,

Он стреляет пулями прямо в сердце,

А потом не знаешь, куда бежать,

Нужен ли я вообще, если нет,

То куда же деться?"

Главное, деточка, не спиши раздеться;

Мальчик твой - плешь на броне,

Дырка в мосту, ржавый кран,

Твой беспощадный ангел

И самый жуткий тиран.

Ты, как кит, лежишь на его плече

И роняешь слёзы ему на грудь,

Ты сама выбрала этот путь, 

Хоть и еле стоишь на своих двух;

Иди вперёд, пока есть силы и дух;

Пиши ему, пока он от этого не протух.

Нужно было поостеречься,

Нужно знать своего врага, 

Чтобы предвидеть последний бой.

Деточка, он играл тобой,

Просто решил развлечься.

Ты не покер, не карточная игра,

Ты пешка в этой жестокой войне,

Уже исцарапана шахматная доска.

Он твой предел напряжения,

Твоя ватерлиния и чета,

Пуля, что проносится у виска.

Он проверяет тебя на прочность,

А ты убей его хладнокровно,

Только, прошу, не срывайся в пропасть.

Ты его вертолётная лопасть,

Ты его вечная гордость.

Он же твой вечный страх

И необходимая слабость,

Твой самый серьёзный драг,

Когда уже ничего не осталось. 

На выстрел ближе.

Здравствуй, милый, ласковый и родной - такой нежный, как тёплый май. Я давно не писала тебе стихов, и сейчас рождается только проза. Говорят, что несчастная проза сильнее абсента. Помнишь, как нас соединил февраль? А уже апрель. Знаешь, время пришло сказать, что я к тебе что-то чувствую. Раньше сердце моё было как сталь, была не грудь, а сплошная броня. Я была похожа на рыцаря, готового вот-вот пуститься в бой, но без преданного коня. Ты в ладонях моих нечто хрупкое, как дорогой коллекционный хрусталь. Хотя, сравнения - это всего лишь пустые слова. Он для меня был небом, ты -  небеса. И теперь мои глаза кажутся счастливыми. Раньше сердце моё было в битах, крылья поломаны, но ты залечил все мои раны, посшивал лоскутки. Раньше во мне жила война, а теперь тихий морской бриз.

Мальчик мой, время закончилось, чтобы страдать. Время пришло, чтоб сказать. Я люблю тебя, не уходи, постой. Я никогда не умела красиво об этом писать, мои рифмы плохи, да и муза - последняя сволочь.  Нас убьёт этот дикий прожжённый апрель; но, пока мы на выстрел ближе, пока мы ещё не враги, то верь же мне, верь! Знаешь, я бы могла бесконечно писать про печаль, но пока она в прошлом, то всё впереди. Возьми меня за руку, и давай убежим, далеко, где звёзды будут ярче гореть. Знаешь, я могла бы о любви написать, но кончается воздух и в бокале вино. С каждым днём мы становимся ближе друг к другу. На выстрел ближе. Понимаю, что это безумие; знаю, что слетела с катушек. Но, милый, я всё равно буду слушать тебя каждый вечер, как ракушку, найденную у моря. Знаешь, меня на тебе так заело и давно уже поломало. И теперь я понимаю, что мы у одной планеты разные полюса, что мы делили плюсы на минусы, а так нельзя. 

Я люблю тебя, но чернила заканчивают писать.