"Я видела хорошее во всём твоём плохом".
Знаешь, когда я ложусь спать, ещё долгое время думаю о тебе - это стало входить в привычку, причём вредную. Я очень скучаю. Я представляю, как ты ложишься рядом со мной на кровать, забираешься под одеяло и начинаешь меня целовать в шею, ключицы, ворот. Я же схожу с ума, заставляя слышать себя каждый шорох, импульс, стук. Вот пальцы ерошат чёлку, вот скрипит паркет, и ты обнимаешь немую девчонку. Руками крадёшься по бёдрам, чтобы так меня удержать; только от всяких нежных прикосновений я начинаю плавиться и крениться. Если я прямо сейчас разобьюсь на осколки, обещай меня собрать... Я никогда не забуду твою счастливую улыбку. Даже, когда мы разговариваем по телефону, я чувствую, когда ты улыбаешься, в такие моменты по моему телу крадутся мурашки. Это незабываемое ощущение. И самое поразительное: я давно знаю, что ты принадлежишь мне, но ещё продолжаю стараться завоевать твоё сердце, словно, не преступную крепость. Странно то, что мой интерес к тебе не пропадает, а всё больше нагревается до температуры кипения. Мне бы хотелось знать, что ты чувствуешь ко мне? Раньше меня волновал этот вопрос, а сейчас всё равно. Ты потерял того, кто любил тебя.
Я тебе безразлична, именно это фраза крутится на повторе. Да, я знаю правду, только с ней труднее жить и тащить на плечах, словно крест.Теперь каждую ночь я бросаю своё тело в помятую постель и засыпаю одна. Мне не хватает твоих горячих рук, обжигающих дрожащую грудь и шею. Помнишь, как я молила тебя: "Приезжай!" Только теперь промолчу. Промолчу, сдерживая слёзы. Я теперь совсем не скучаю, совсем не жду. Да кому я вру? Я люблю тебя, мальчик мой. И моя любовь такая, что даже ты её не смог убить. Как же мне теперь жить, если раны не залатать, если садник за плечом болит. А душа кричит. Разве душу свою не запирала я на засовы железные, разве не прятала в одиноком прокуренном кабаке? Как ты её отыскал, расскажи? Уколи мне печаль в вену, я же сильная, справлюсь. Расскажи, почему так бывает: я люблю, но тебе лишь нравлюсь. И запомни, что это точка нашего невозврата.
Мы становимся старше, взрослее. И уже понимаем, как нужно глядеть на свет, чтоб не ослепнуть, чтоб не обжечь белоснежные крылья. И уже не так нас пугают новые встречи, и совсем не тревожат загадки и тайны. Мы стали проще смотреть на вещи. Мы перестали любить и сделались строже, осторожнее как бы; чтоб не иметь ошибок повторных. С каждым днём мы менялись и становились сильнее. Помнишь, как нам казалась страшной мысль о том, что нас могут разъединить? Помнишь, как ты боялся, что мы разделимся, как чётный множитель, разовьёмся аортой. Только впервые разделась я, а потом ночами рождала стишки бездарные; да такие, что каждый четвёртый мученик, каждый третий - выкидыш. Помнишь, как мы боялись подскользнуться, упасть и пропустить ходы. Как боялись от импульса в венах крови вытечь жидкостью алой на пляжный песок. А сейчас посмотри, разве нам страшно это? А теперь мне болит висок, нет ни боя, не командира, и жизнь катится по кривой. Мы вернулись в начало мира, словно, не было ничего. Так скажи, были бы мы едины и спасены, или утонули бы в тихом заливе?
И куда подевалось моё озорство и прыть, почему погас свет зелёных чистых очей? Знаешь, я уже никого не смогу любить и для страданий не буду тратить ночей...
"Давай, чтоб вернули мне озорство и прыть,
Забрали бы всю сутулость и мягкотелость;
И чтобы меня совсем перестало крыть,
И больше писать стихов тебе не хотелось.
Чтоб я не рыдала каждый припев, сипя,
Как крашенная певичка из ресторана.
Как славно, что ты сидишь сейчас у экрана
И думаешь, что читаешь не про себя".
В. Полозкова
На страдание мне не осталось времени никакого, потому что оно убегает в воронку и кружится, как волчок, забирая года и силы. К финалу близится наша игра потому, что прошло слишком много времени потому, что май. А любить тебя - привычка пагубная, как склонность писать стихи. Знаешь, дело пахнет чем-то алкоголическим и, если я буду ещё продолжать писать, то в конце угроблю себя таким количеством. Знаешь, память о тебе, как жвачка в запутанных волосах. Только волосы можно состричь и забыть, а тебя нельзя. Ты плешь на моей броне, стрела завязанная в узле (летит, но ровно никак не может). Расскажи, что сейчас у тебя на душе? Что ночами тёплыми, лунными сердце твоё тревожит? Хотя говорят: "Раз не пускают в душу, не лезьте в окна". А сразу бросайтесь с балкона и камнем вниз. Помнишь, как я хотела тебя коснуться, а увидела лишь осколки стёкол и ржавый металлолом. Никогда не играй с огнём, поскольку зависимость тоталитарна и когда-нибудь она съест тебя целиком. Но сейчас мы не будем об этом, а напишем про моё расшатыванье основ. Сколько уже лишних слов о тебе написано, хорошо, что ты никогда стихи мои не читаешь. Пусть хранятся они в пыли и в блокнотах, затёртых до дыр; в газетных вырезках, на салфетке из ресторана. А мне будет всё ещё мало потому, что в груди рана не зажила.
Если есть, что мне сообщить, никогда не молчи. Если есть то, что скрывается за душой, покажи, я всегда обещаю тебя понять и принять, как пустые банки сдают на завод для переработки. И когда нибудь именно ты увидишь меня в какой-нибудь новостной сводке и подумаешь, что я говорю не про тебя. Только это бдет ошибкой, и мне кажется, самой значимой, за последние лет пятьдесят. Я уже привыкла не вздрагивать от охрипшего голоса по утрам и кормить тёплым ужином твоих чертенят, которые башке не дают простою. Знаешь, уже я знаю, чего я стою, и плевать, что никто не даст мне такой цены. Расскажи мне всё, что заставляет тебя молчать, только не замолкай, как пронзительный чайки визг, клювом вошедшей в воду. Не молчи! Разве я выживу в это дьявольской тишине? Нет, не смогу; мне нужны слова, чтоб складывать их в листы, тетради, чтобы прятать в пустые ёмкости; чтобы было место для этой хрупкости, ломкости и боли, рифмующейся в простые слова. Знаешь, если ты меня ещё не сломал - никто не сможет.
Жизнь заросший розами сад, только розы вянут и гибнут. Мне очень жаль, что теперь катится всё по наклонной вниз, а помнишь, как хорошо начиналось. Только сердце болит, от тебя мне совсем ничего не осталось. Господи, подскажи, как не унижаться мне, не скулить и не плакать. Как выплюнуть эту едкую жидкость, с привкусом то ли крови, то ли талого снега. Если не нужно тебе моё завтра, я перестану писать стихи, я буду врать, что ты мне совсем безразличен; и не буду писать, ожидая в надежде святое "привет". Только для этого я захожу в контакт, но сигнала нет. Нет, нет, вы меня не спасёте, а несчастная проза только добавит в чугунных сердцах азарта. Только добавит несчастным людишкам веселья и прыти, увлекательно же смотреть, как человек погибает, гниёт в душе. Никто не находил моё настроение? Нет? Значит, оно ушло вслед за тобой.
Мальчик мой, ты дикарь, живущий в выемке под горой. Живущий в моих венах, тот, что гоняет кровь и без устали проигрывает тобой любимую музыку у меня в виске. Ты ушёл, только это было давно. Да, я пыталась забыть, но не смогла, и теперь у меня в груди такая огромная зияющая дыра. Если ветер подует - сквозит. Я твердила, что время лечит, а сама выписывала талон к врачу. И просиживала в поликлинике всё своё время, только лечила не тот недуг. И теперь я хочу, чтобы было так: нас бы просто разъединили, как провода. Даже не по составляющим или производимым функциям, а хотя бы по цвету; вот же, синий один, а другой красный. Давай будет так, как будто прошло пять лет. И мы давно не знаем друг друга, только стихи я продолжаю писать, да всё о тебе. А я когда-то боялась тебя потерять, больше смерти боялась. А сейчас не скажу, что не могу жить без тебя - поскольку я живу.
Почему, скажи, почему я талант не могу променять на скупость? Почему я погибаю, но перестаю любить и чувствовать? Наше завтра с тобой украли, только нас не разъединили , вот как при междугородних переговорах...
Падает свет на могилы ушедших героев;
Только не памяти свет, а стеклянных ламп.
Мы забыли, как прадеды наши шагали строем,
И как в землянке их оставалось двое
Из восемнадцати ребят.
Трещины, красная выцветшая звезда;
И слёзы вдов не стихающим звонким градом,
Россыпь букв золотых у памятного огня...
Разве эта та самая похвала,
Которую заслужили солдаты?
Ржавчина, сырость могильных плит;
Тишина, нет никого кругом.
Только сердце живое в груди стучит,
У забытой могилы мальчишка молча стоит;
И по телу крадётся дрожь.
Он совсем не пускает отчаянья слёзы,
Вместо этого падает низко к чёрной земле.
Были все равны на великой войне,
Они принесли свободу и мир стране
В горестном сорок пятом.
Весна одновременно фатальна и восхитительна. Особенно апрель. В нём наблюдается всё сразу: и холодная зима с дрожащими кистями инея, и сама весна, и мраморная осень с дождями и серым небом над продрогшей землёй. Этот месяц мне по-настоящему нравится. В нём можно увидеть какую-то таинственность новой зарождающейся жизни, в светло-зелёных побегах - хрупкость и тонкость. Воздух холодный врывается крыльями в лёгкие, и дышится легче, свободней что ли. Весна пахнет по-особенному: талой водой, что выходит из берегов; влажной землёй, замерзшей травой, которая всю зиму пряталась под одеялом пушистого снега. Но теперь снег тает и даже тают сосульки на крышах домов, которые в детстве мне всегда напоминали о сказке. Весна пахнет первыми лучами солнца, которые пытаются разбудить первую траву и листочки на деревьях. А ещё весна пахнет тяжёлыми мыслями, которые часто приходят, но на пару минут. И хочется забыть обо всех делах и взглянуть вокруг, чтобы почувствовать запах весны. И, если ты остановишься, ты увидишь её, девчонку с рыжим цветом волос и веснушками на щеках. Потому что весна уже здесь, за твоей спиной...
Весной мне хочется уединиться где-нибудь в лесу и бродить, разыскивая первые намёки на новую жизнь. Мне нравится уходить далеко от города и людей, чтобы было легче дышать и думать. Я люблю читать, особенно у старого дуба или на полянке, там, где цветут ландыши. Я всегда беру с собой книгу. "Если ты берёшь с собой книгу, происходит странная вещь: книга начинает собирать твои воспоминания. Стоит лишь открыть её потом, и ты сразу переносишься туда, где читал эти страницы Пробежал глазами первые слова - и перед тобой оживают знакомые картины, ты чувствуешь запахи, вкус мороженного, которое ел во время чтения... Поверь, книги волшебные, ведь ничто так хорошо не удерживает воспоминания, как их страницы..." Честно, я бы жила в книгах, не возвращаясь в реальность. Книги - это тот мир, который ты можешь создать самостоятельно. Каждая книга является продолжением своего автора. Я надеюсь, что когда-нибудь у меня будут свои книги, в которых будет заложена частичка моего внутреннего мира. Не переставайте читать.
Цитата из книги "Чернильное сердце"
Ты углём наметил на левом боку черту,
Но разрезать по ней не смог;
Начал лишь рисовать с моих плеч - чету,
За которой хранились крылья,
А теперь один догоревший смог.
Ты и сны увеличил резонно,
Мол, в мире теперь не сыскать доброты.
Мой маленький принц,
Я люблю тебя, хоть незаконно.
Вот, держи в ручонках своих шприц
И пускай мне по венам радость,
Потому что я выцвела, как волчица.
Глядя на меня - только учиться.
Больше от меня ничего не осталось,
Кроме памяти о вчерашнем.
Помнишь, как мы стояли у башни,
Совершенно спокойные и простые;
И как у костра замолкали,
Да, мы были совсем молодыми.
Помнишь, как я сказала тебе, что люблю,
А ты промолчал, взгляд потупив;
Только теперь я тебя не отдам никому,
Знаю, как правильно поступить.
Я буду рядом с тобой в подреберьи,
Прямо под сердцем стучать и жить.
Только ты, я прошу, верь мне
Чтобы мне было легче дышать.
Я отрекусь от мечты и от славы,
Чтобы садник на ноге залатать;
И даже, если мне будет слабо,
Никто не сможет тебя отнять.
Я хотела писать всё прозой,
А выходят одни рифмы - стихи,
Я пишу о тебе, как ревнивая плакса.
Ничего, мне можно, я же весы.
Только ставлю теперь не точку,
А жирную синюю кляксу,
И перо не кончает писать.
А ты не смотри на меня так жадно,
Вдруг я совсем не смогу летать,
Хоть и с детства имела крылья.
Не смотри, мне становится жарко,
И начинаю совсем пропадать.
Начинаю плавиться и кренится,
Преломляться, как света луч;
Лучше бы мне обо всём забыться.
Только ты можешь меня приручить,
Такую свободную, словно птицу;
Не жену, не мать и не дочь,
За тебя пережившую Аустерциц,
И с тобой коротавшую сладкую ночь.
Ну и кто мы теперь, скажи, такие?
Перенёсшие гнёт на хрупких плечах,
Но не согнув тяжёлые спины.
Мы ещё выиграем много раз,
Но главную битву как раз;
Знаешь, не в бровь а в глаз,
Заберёт картёжник из сплина.
Когда корабли разорвут свои мачты,
Ворвётся с отчаяньем в трюм волна;
И я, чтоб любовь свою не испачкать,
Перчатки сниму и брошу её с борта.
Вдруг от злости смертельной утонет
Или откроет новые гавани и берега.
Давай мы забудем о ней, похороним,
И я напишу об этом в прозе, стихах.
С ней я вырву своё уставшее сердце,
С корнем наружу швырну, как сорняк.
Легче упасть к ногам, чем раздеться,
А жить без сердца и вовсе пустяк.
И пусть ветер ломает тугие крылья,
Чтоб пришлось ходить по земле босой.
Радость моих очей, тяжёлые сны ли
Смогут меня разлучить с тобой?
Сплетение рук и слияние судеб
Пророчили нам безымянную славу,
Как горящее знамя и орден над грудью
Завещали не смерть, а поеду бойцу.
Мы были с тобой далеко, но любили
Гулять по продрогшей сырой земле.
Но расстоянье тебя украло, меня погубило
И похоронило слова в последнем письме.
Ты отвык от волос моих, бархатных губ,
Было это семнадцатым моим летом.
Ты обнял и прилёг на дрожащую грудь,
А потом шептал о цветах и об этом.
Как бы ни было в жизни у нас эпично,
Я запомню закат оранжевый над мостом,
И как с тобой иногда я была неприличной.
Давай помолчим и навсегда уйдём.
Оставь мне щепотку горькую соли,
Чтоб раны мои горящие не смогли зажить;
Оставь мне каплю бездонного моря,
Чтоб я меньше не стала тебя любить.
