"Давай, чтоб вернули мне озорство и прыть,
Забрали бы всю сутулость и мягкотелость;
И чтобы меня совсем перестало крыть,
И больше писать стихов тебе не хотелось.
Чтоб я не рыдала каждый припев, сипя,
Как крашенная певичка из ресторана.
Как славно, что ты сидишь сейчас у экрана
И думаешь, что читаешь не про себя".
В. Полозкова
На страдание мне не осталось времени никакого, потому что оно убегает в воронку и кружится, как волчок, забирая года и силы. К финалу близится наша игра потому, что прошло слишком много времени потому, что май. А любить тебя - привычка пагубная, как склонность писать стихи. Знаешь, дело пахнет чем-то алкоголическим и, если я буду ещё продолжать писать, то в конце угроблю себя таким количеством. Знаешь, память о тебе, как жвачка в запутанных волосах. Только волосы можно состричь и забыть, а тебя нельзя. Ты плешь на моей броне, стрела завязанная в узле (летит, но ровно никак не может). Расскажи, что сейчас у тебя на душе? Что ночами тёплыми, лунными сердце твоё тревожит? Хотя говорят: "Раз не пускают в душу, не лезьте в окна". А сразу бросайтесь с балкона и камнем вниз. Помнишь, как я хотела тебя коснуться, а увидела лишь осколки стёкол и ржавый металлолом. Никогда не играй с огнём, поскольку зависимость тоталитарна и когда-нибудь она съест тебя целиком. Но сейчас мы не будем об этом, а напишем про моё расшатыванье основ. Сколько уже лишних слов о тебе написано, хорошо, что ты никогда стихи мои не читаешь. Пусть хранятся они в пыли и в блокнотах, затёртых до дыр; в газетных вырезках, на салфетке из ресторана. А мне будет всё ещё мало потому, что в груди рана не зажила.
Если есть, что мне сообщить, никогда не молчи. Если есть то, что скрывается за душой, покажи, я всегда обещаю тебя понять и принять, как пустые банки сдают на завод для переработки. И когда нибудь именно ты увидишь меня в какой-нибудь новостной сводке и подумаешь, что я говорю не про тебя. Только это бдет ошибкой, и мне кажется, самой значимой, за последние лет пятьдесят. Я уже привыкла не вздрагивать от охрипшего голоса по утрам и кормить тёплым ужином твоих чертенят, которые башке не дают простою. Знаешь, уже я знаю, чего я стою, и плевать, что никто не даст мне такой цены. Расскажи мне всё, что заставляет тебя молчать, только не замолкай, как пронзительный чайки визг, клювом вошедшей в воду. Не молчи! Разве я выживу в это дьявольской тишине? Нет, не смогу; мне нужны слова, чтоб складывать их в листы, тетради, чтобы прятать в пустые ёмкости; чтобы было место для этой хрупкости, ломкости и боли, рифмующейся в простые слова. Знаешь, если ты меня ещё не сломал - никто не сможет.
Жизнь заросший розами сад, только розы вянут и гибнут. Мне очень жаль, что теперь катится всё по наклонной вниз, а помнишь, как хорошо начиналось. Только сердце болит, от тебя мне совсем ничего не осталось. Господи, подскажи, как не унижаться мне, не скулить и не плакать. Как выплюнуть эту едкую жидкость, с привкусом то ли крови, то ли талого снега. Если не нужно тебе моё завтра, я перестану писать стихи, я буду врать, что ты мне совсем безразличен; и не буду писать, ожидая в надежде святое "привет". Только для этого я захожу в контакт, но сигнала нет. Нет, нет, вы меня не спасёте, а несчастная проза только добавит в чугунных сердцах азарта. Только добавит несчастным людишкам веселья и прыти, увлекательно же смотреть, как человек погибает, гниёт в душе. Никто не находил моё настроение? Нет? Значит, оно ушло вслед за тобой.
Мальчик мой, ты дикарь, живущий в выемке под горой. Живущий в моих венах, тот, что гоняет кровь и без устали проигрывает тобой любимую музыку у меня в виске. Ты ушёл, только это было давно. Да, я пыталась забыть, но не смогла, и теперь у меня в груди такая огромная зияющая дыра. Если ветер подует - сквозит. Я твердила, что время лечит, а сама выписывала талон к врачу. И просиживала в поликлинике всё своё время, только лечила не тот недуг. И теперь я хочу, чтобы было так: нас бы просто разъединили, как провода. Даже не по составляющим или производимым функциям, а хотя бы по цвету; вот же, синий один, а другой красный. Давай будет так, как будто прошло пять лет. И мы давно не знаем друг друга, только стихи я продолжаю писать, да всё о тебе. А я когда-то боялась тебя потерять, больше смерти боялась. А сейчас не скажу, что не могу жить без тебя - поскольку я живу.
Почему, скажи, почему я талант не могу променять на скупость? Почему я погибаю, но перестаю любить и чувствовать? Наше завтра с тобой украли, только нас не разъединили , вот как при междугородних переговорах...
Забрали бы всю сутулость и мягкотелость;
И чтобы меня совсем перестало крыть,
И больше писать стихов тебе не хотелось.
Чтоб я не рыдала каждый припев, сипя,
Как крашенная певичка из ресторана.
Как славно, что ты сидишь сейчас у экрана
И думаешь, что читаешь не про себя".
В. Полозкова
На страдание мне не осталось времени никакого, потому что оно убегает в воронку и кружится, как волчок, забирая года и силы. К финалу близится наша игра потому, что прошло слишком много времени потому, что май. А любить тебя - привычка пагубная, как склонность писать стихи. Знаешь, дело пахнет чем-то алкоголическим и, если я буду ещё продолжать писать, то в конце угроблю себя таким количеством. Знаешь, память о тебе, как жвачка в запутанных волосах. Только волосы можно состричь и забыть, а тебя нельзя. Ты плешь на моей броне, стрела завязанная в узле (летит, но ровно никак не может). Расскажи, что сейчас у тебя на душе? Что ночами тёплыми, лунными сердце твоё тревожит? Хотя говорят: "Раз не пускают в душу, не лезьте в окна". А сразу бросайтесь с балкона и камнем вниз. Помнишь, как я хотела тебя коснуться, а увидела лишь осколки стёкол и ржавый металлолом. Никогда не играй с огнём, поскольку зависимость тоталитарна и когда-нибудь она съест тебя целиком. Но сейчас мы не будем об этом, а напишем про моё расшатыванье основ. Сколько уже лишних слов о тебе написано, хорошо, что ты никогда стихи мои не читаешь. Пусть хранятся они в пыли и в блокнотах, затёртых до дыр; в газетных вырезках, на салфетке из ресторана. А мне будет всё ещё мало потому, что в груди рана не зажила.
Если есть, что мне сообщить, никогда не молчи. Если есть то, что скрывается за душой, покажи, я всегда обещаю тебя понять и принять, как пустые банки сдают на завод для переработки. И когда нибудь именно ты увидишь меня в какой-нибудь новостной сводке и подумаешь, что я говорю не про тебя. Только это бдет ошибкой, и мне кажется, самой значимой, за последние лет пятьдесят. Я уже привыкла не вздрагивать от охрипшего голоса по утрам и кормить тёплым ужином твоих чертенят, которые башке не дают простою. Знаешь, уже я знаю, чего я стою, и плевать, что никто не даст мне такой цены. Расскажи мне всё, что заставляет тебя молчать, только не замолкай, как пронзительный чайки визг, клювом вошедшей в воду. Не молчи! Разве я выживу в это дьявольской тишине? Нет, не смогу; мне нужны слова, чтоб складывать их в листы, тетради, чтобы прятать в пустые ёмкости; чтобы было место для этой хрупкости, ломкости и боли, рифмующейся в простые слова. Знаешь, если ты меня ещё не сломал - никто не сможет.
Жизнь заросший розами сад, только розы вянут и гибнут. Мне очень жаль, что теперь катится всё по наклонной вниз, а помнишь, как хорошо начиналось. Только сердце болит, от тебя мне совсем ничего не осталось. Господи, подскажи, как не унижаться мне, не скулить и не плакать. Как выплюнуть эту едкую жидкость, с привкусом то ли крови, то ли талого снега. Если не нужно тебе моё завтра, я перестану писать стихи, я буду врать, что ты мне совсем безразличен; и не буду писать, ожидая в надежде святое "привет". Только для этого я захожу в контакт, но сигнала нет. Нет, нет, вы меня не спасёте, а несчастная проза только добавит в чугунных сердцах азарта. Только добавит несчастным людишкам веселья и прыти, увлекательно же смотреть, как человек погибает, гниёт в душе. Никто не находил моё настроение? Нет? Значит, оно ушло вслед за тобой.
Мальчик мой, ты дикарь, живущий в выемке под горой. Живущий в моих венах, тот, что гоняет кровь и без устали проигрывает тобой любимую музыку у меня в виске. Ты ушёл, только это было давно. Да, я пыталась забыть, но не смогла, и теперь у меня в груди такая огромная зияющая дыра. Если ветер подует - сквозит. Я твердила, что время лечит, а сама выписывала талон к врачу. И просиживала в поликлинике всё своё время, только лечила не тот недуг. И теперь я хочу, чтобы было так: нас бы просто разъединили, как провода. Даже не по составляющим или производимым функциям, а хотя бы по цвету; вот же, синий один, а другой красный. Давай будет так, как будто прошло пять лет. И мы давно не знаем друг друга, только стихи я продолжаю писать, да всё о тебе. А я когда-то боялась тебя потерять, больше смерти боялась. А сейчас не скажу, что не могу жить без тебя - поскольку я живу.
Почему, скажи, почему я талант не могу променять на скупость? Почему я погибаю, но перестаю любить и чувствовать? Наше завтра с тобой украли, только нас не разъединили , вот как при междугородних переговорах...
