Я бы не уходила. Я бы сидела, тёрла
Ободок стакана или кольцо
И глядела в шею, ключицу, горло,
Ворот майки - но не в лицо.
Вот бы разом выдохнуть эти свёрла -
Сто одно проклятое сверлицо.
С карандашный грифель, язык кинжала
(желобок на лезвии - как игла),
Чтобы я счастливая побежала,
Как он довезёт меня до угла,
А не глухота, тошнота и мгла.
Страшно хочется, чтоб она тебя обожала,
Баловала и берегла.
И напомни мне, чтоб я больше не приезжала,
Чтобы я действительно не смогла.
Вера Полозкова
Я хочу написать, что всё обернулось каким-то сплёвыванием лишних эмоций, и не дано нам понять постфактум. Ты пригрел на какое-то время змею на шее, погладил слегка рукой, утешил. Только я ухожу, и контрактом теперь ты не связан, ты свободен; знаешь, без оправданий. Без слёз и нервов я ухожу, обрывая канаты и нити между сердцами. Больше не будет повторных прощаний. Но я в последнем взгляде твоём тону, цепляясь за слово "может". Знаешь, до боли просто, я сдаюсь и пишу, что забыла давно, что всё в прошлом. Я пишу и ставлю жирную точку. Больше не будет нас. И к чему в сотый раз задавать вопросы? Я решила, и теперь будет так. Мой совет тебе, мальчик, не растрачивай себя не дешёвых и держи осанку, ровно шагая в строю. Может для тебя я ничего не значу, не стою, но я умею любить и прощать виновных. Знаешь, надо мной, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа. И я помню, как твои руки были горячими, и мне казалось, что я держу в ладонях твоё сердце, такое же горячее, но хрупкое, как хрусталь.
Я выдыхаю, пора прощаться.
Не мне ли ты говорил когда-то, что всё стёрлось в рутине жизни? И вроде бы всё ничего, но мозолят глаза пустые бумажки и бланки. И времени стало гораздо меньше, чтоб добежать от кровати до раздевалки. И любовь умирает в саду под синими вишнями. Мальчик мой, что случилось, разве я стала лишней? И вроде бы нет момента, когда до дрожи, но ты прикасаешься, и безумная нежность нотой пронзает сердце, и уже розовеет небо. И ты понимаешь, что нет никого дороже, ничего роднее её светло-зелёных глаз. Ты молод, и сердце бьётся, но уже опрокидывает усталость на спинку кресла или дивана. Знаешь, кто-то украл все детские сказки, и нам теперь ничего не осталось, кроме того, как растить детей, внуков и жаловаться на головную боль. И сжалось сердце в размер монетки, а под ребром поёт мёртвая тишина, и я выпиваю голубые таблетки; сильно болит голова, ядовитый воздух. Я понимаю, что проходит не всё и не сразу, что нужно долго ловить рассветы, чтобы увидеть тот самый, багровеющий у краёв; и слёзно сказать заветное слово "люблю" Давай, пожалуйста, мы воскреснем в пепле, ты только верь. Воскреснем, я знаю, ну ты же феникс!
Давай помолчим, и ты мне оставишь единственный поцелуй на вечность, чтоб я не тонула больше в озёрах твоей души, чтоб я спокойно смогла пережить свою незначительность. Пусть все системы рухнут с мерным хрустом, и внутри меня вдруг вспыхнет яркое пламя. Только каждый вздох всё равно, как нажатие на курок и мгновенный выстрел. Каждый шаг, как девчонкой босой по осколкам стёкол. Каждый кашель - лезвие, острее ножа, которое в горло впивается и безжалостно режет, хуже сто одного проклятого сверлица. Только наша жизнь ступает размерено, ровным шагом под руку с временем, а сердце становится полным карманом песка. Пусть мне будет нечего сообщить этим стенам, я смогу помолчать. "И я постою в кабине, пока в виске не стихнет пальба невидимых эскадрилий. Счастливая, словно старый полковник Фрилей, который умер с трубкой в одной руке". Вот когда-нибудь ты увидишь это, и не поверится и самим. Я буду вдалеке и счастлива без билета, а ты будешь совершенно один.
Ободок стакана или кольцо
И глядела в шею, ключицу, горло,
Ворот майки - но не в лицо.
Вот бы разом выдохнуть эти свёрла -
Сто одно проклятое сверлицо.
С карандашный грифель, язык кинжала
(желобок на лезвии - как игла),
Чтобы я счастливая побежала,
Как он довезёт меня до угла,
А не глухота, тошнота и мгла.
Страшно хочется, чтоб она тебя обожала,
Баловала и берегла.
И напомни мне, чтоб я больше не приезжала,
Чтобы я действительно не смогла.
Вера Полозкова
Я хочу написать, что всё обернулось каким-то сплёвыванием лишних эмоций, и не дано нам понять постфактум. Ты пригрел на какое-то время змею на шее, погладил слегка рукой, утешил. Только я ухожу, и контрактом теперь ты не связан, ты свободен; знаешь, без оправданий. Без слёз и нервов я ухожу, обрывая канаты и нити между сердцами. Больше не будет повторных прощаний. Но я в последнем взгляде твоём тону, цепляясь за слово "может". Знаешь, до боли просто, я сдаюсь и пишу, что забыла давно, что всё в прошлом. Я пишу и ставлю жирную точку. Больше не будет нас. И к чему в сотый раз задавать вопросы? Я решила, и теперь будет так. Мой совет тебе, мальчик, не растрачивай себя не дешёвых и держи осанку, ровно шагая в строю. Может для тебя я ничего не значу, не стою, но я умею любить и прощать виновных. Знаешь, надо мной, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа. И я помню, как твои руки были горячими, и мне казалось, что я держу в ладонях твоё сердце, такое же горячее, но хрупкое, как хрусталь.
Я выдыхаю, пора прощаться.
Не мне ли ты говорил когда-то, что всё стёрлось в рутине жизни? И вроде бы всё ничего, но мозолят глаза пустые бумажки и бланки. И времени стало гораздо меньше, чтоб добежать от кровати до раздевалки. И любовь умирает в саду под синими вишнями. Мальчик мой, что случилось, разве я стала лишней? И вроде бы нет момента, когда до дрожи, но ты прикасаешься, и безумная нежность нотой пронзает сердце, и уже розовеет небо. И ты понимаешь, что нет никого дороже, ничего роднее её светло-зелёных глаз. Ты молод, и сердце бьётся, но уже опрокидывает усталость на спинку кресла или дивана. Знаешь, кто-то украл все детские сказки, и нам теперь ничего не осталось, кроме того, как растить детей, внуков и жаловаться на головную боль. И сжалось сердце в размер монетки, а под ребром поёт мёртвая тишина, и я выпиваю голубые таблетки; сильно болит голова, ядовитый воздух. Я понимаю, что проходит не всё и не сразу, что нужно долго ловить рассветы, чтобы увидеть тот самый, багровеющий у краёв; и слёзно сказать заветное слово "люблю" Давай, пожалуйста, мы воскреснем в пепле, ты только верь. Воскреснем, я знаю, ну ты же феникс!
Давай помолчим, и ты мне оставишь единственный поцелуй на вечность, чтоб я не тонула больше в озёрах твоей души, чтоб я спокойно смогла пережить свою незначительность. Пусть все системы рухнут с мерным хрустом, и внутри меня вдруг вспыхнет яркое пламя. Только каждый вздох всё равно, как нажатие на курок и мгновенный выстрел. Каждый шаг, как девчонкой босой по осколкам стёкол. Каждый кашель - лезвие, острее ножа, которое в горло впивается и безжалостно режет, хуже сто одного проклятого сверлица. Только наша жизнь ступает размерено, ровным шагом под руку с временем, а сердце становится полным карманом песка. Пусть мне будет нечего сообщить этим стенам, я смогу помолчать. "И я постою в кабине, пока в виске не стихнет пальба невидимых эскадрилий. Счастливая, словно старый полковник Фрилей, который умер с трубкой в одной руке". Вот когда-нибудь ты увидишь это, и не поверится и самим. Я буду вдалеке и счастлива без билета, а ты будешь совершенно один.
