Ноябрь подступает к горлу.

Знаешь, это так ноябрь подступает к горлу, сильно сжимает ворот, натягивает и душит. Мороз крадётся под свитер, щупает острые рёбра, желудок, печёнку. Ты снова бросаешь курить, это же портит лёгкие. Каждый день бросаешь, но никак не можешь. Ты же помнишь, как начиналась осень? Помнишь, о чём писалось, и что читалось? Помнишь, как ты желала его редких встреч? Помнишь, как без ножа ты была убита, растерзана и подвешена вниз головой? Это всё осень, детка, осень делает всё, чтобы ты не осталась живой. 

Если бы всё продолжилось, я бы совсем не смогла выжить в твоей монополии. Не смогла бы продолжить это писать в своих дневниках, изучать анатомию. Знаешь, я научилась не думать о тебе в тёплых кофейнях по вечерам. Каждый раз, когда я приезжаю в город к тебе, я теряюсь в лабиринтах метро, во множестве этих пропащих лиц. Я стою у забора с калиткой и жду, преданно жду на холоде, чтоб увидеть тебя и услышать твой голос. Только вот, я приезжаю в город, в город, где теперь друг другу мы стали ненужными. Это вечно бегущие поезда, кажется, что время бежит вмести с ними. Я стою на вокзале и слёзы текут ручьём, которые я собираю платком, прячу в карман и бережно их храню, чтоб потом достать, как старые снимки и начать вспоминать те события, что когда-то наполняли моё существо, складывали жизнь мою разорванными пазлами. 

Мне было семнадцать. Я стала взрослее, но мир непрочен. Он не из стали, он вычерчен на огромной простой бумаге, сумасшедшим художником и злословцем.  Я очень долго училась смотреть в глаза, не моргая, упираться в зрачки обеими лопастями. Широкими вертолётными лопастями и перемалывать, уничтожать.  Я пробовала на прочность свою реальность, боролась с иллюзиями, многократные приступы запивала таблетками. И они горчили во рту, придавали прославленный в книгах привкус однообразной жизни. Тогда мне только казалось, что всё в этом мире ещё не разгаданно. Я потеряла большую часть своего составляющего. Только вот мне осталась дарованная людьми свобода. Вечная и непостижимая.

Заешь, я пальцами вас крошила, как снег, плавила жарким апрелем, как раскалённый на кузне метал. Я вышивала из вас узоры. Я следила за вами и так же плакала по ночам. Знаешь, лучше йогурта по утрам, только водка и гренадин. Я запивала вас алкоголем, а после заново плавила и лгала. Знаешь, что находится всюду и сплошь? Это несправедливость и гниющая ложь. Только она множится среди людей. А от неё требуется бежать и бежать скорей. Я однажды проснулась и встала не с той ноги, не в той постели, не в том городе, не в той жизни. Поэтому я предпочла закрыть глаза и снова заснуть, дабы не засорять этот солнечный день своим паршивым настроением. Так я опоздала на урок. На урок жизни. 

В осени есть что-то особенное, что-то такое, что без тоски пережить нельзя. Нельзя перемотать, как кадр из фильма, нужно только прожить и ощутить эту боль на собственной шкуре. Иногда кажется, что жизнь тебя усаживает, как в трон, на электрический стул. А ты и можешь только дёргаться и кричать, а кто послабее - реветь. Может, это так осень действует на мои нервные проводки, на мои точки доступа? Может, это она заводит меня в тупик? А ещё пару друзей от меня заводит, после чего стирается эта грань, и они уже не друзья. Это то, что не поддаётся мыслям, картинам, стихам и психике То, что направленно внутрь, это саморазрушающий ураган. Это великий порыв конвульсий. Вернёмся же к простым разговорным словам. Эта осень подаёт нам руку, приглашает подняться на ступеньку выше, только ноша становится тяжела, да и плата за это не столь мала. Ты доходишь до края - конец лестницы без перил. Там тебя ждёт огромная сцена и немой зрительный зал, жаждущий криков и воплей. На огромной сцене ты единственный господин. Ты стоишь, как военнопленный на плацу и не можешь выдавить из себя пару фраз. Ты молчишь, на тебя устремились тысячи глаз. И тогда хочется умереть, просто сгореть от стыда, хотя нечего и стыдится. Детка, это лицо признания,точнее, его обратная сторона. Ты же сама хотела, сама боролась, гналась за ним по оврагам-  так получай! 

Знаешь, что тяжело в осени - это то, что быстро ко всему привыкаешь. Начинаешь вводить яд в вены, смысл жизни излагаешь в старых прокуренных барах тройке своих приятелей, которым уже и без этого плохо. А ты давишь их этой реальностью. К чёрту! Шли всех к чертям и к чёрту, переставая спрашивать, как дела. Эта осень живёт в наших душах, поселяется там, в погребах на полках вместе грибами солёными в банках, вместе с брусничным вареньем сладким. Осень - время, чтобы писать, не вставая с кровати, не выходя за границы стола и стула, не покидая комнаты, как завещал сам Бродский. Осень - это время, чтобы пить горячий чай, согревать так ладони, храня прообразы тех, кто нравится. Осень - это время, чтобы оправиться после жгучего лета, успокоиться, привести свою психику в полный порядок.

Жизнь - это строгая дама. Если в рот положила пряник, обязательно плюнь и начни непременно искать подвох, ошибку в написании твоих глав. Приготовься, и спину свою подставь под хлёсткий кнут. Позволяй жизни в этом месиве сладких дней, слюны и спеси, не жалея, хлестать кнутом по твоей спине.

И помни 

то, что нас не убило,

сделало нас сильней! 

Состояние души.

Вместо души, во мне осталась лишь малая часть её, рваная пелена, которая зеркалом перейдёт в будущее. Я стала смотреть на мир иначе, сквозь призму правды и лжи. И жизнь для меня теперь - это колеблющаяся на ветру паутинка. Мне было всегда интересно наблюдать за тем, как мы сами непроизвольно складываем свою жизнь из определённых моментов и пазлов, как мы сами выбираем тематику и пишем картину. Вся жизнь моя - это борьба или ожидание этой борьбы. Порой травмы, которые мы получаем на пути к мечте, могут потом на нас отразится. Стоит сломать кость и в старости она будет ныть. Так и душевные раны, они не заживают, они ещё нас коснуться, нам приснятся.

Внутри каждого человека идёт вечная огония двух сторон. Именно поэтому я бросаюсь из крайности в крайность. Во мне нет тьмы и нет никаких красок. Все видят, как я скольжу вниз, только никто не пытается ни словить меня, ни удержать. Я хочу, чтобы моя душа вновь начала нащупывать своими костлявыми пальцами оттенки этой жизни, оттенки чувств. Мой разум, словно, болен тифом, я чувствую дикую слабость...

Сняли швы и на части распались.

Вот и новая жизнь, что на выдохе, без болезненных пыток, без ожогов и шрамов, что расчерчивают лицо. Мы на части с тобой распались, словно сняли швы. Мы были вместе, мы к чёрту с тобой катились. А теперь, словно, умерли, остановились. А я летела вниз, мчалась к земле со скалы. Только ты успел подхватить и связать. Я теперь у тебя в долгу. Я, как неисправный прибор, крошусь в беспредельных своих стихах. А сейчас я под прицелом, все ружья побитого города направленны исключительно на меня. Только сердце уже не чувствует жажды и голода. Только оно питается отрывками алкогольного октября и осенним холодом.

Ты знаешь, как это - стать чужим, только упорно твердишь: "всё в порядке". А твоё умение в спину вставлять ножи отточено превосходно. И в моих глазах ты ищешь окрас того, что этой осенью выцвело до теней. Это память ушедших дней. Что же ты чувствуешь? Какого оно - чувство, умноженное на ноль? Это ли целостность происходящего? Это ли боль настоящая боль?

Ты же знаешь, как это. Так давай, я слушаю, расскажи. Расскажи о том, как трудно душу склеивать по частям. Расскажи, как по венам бьёт кипятком, расскажи, как не спать по ночам. И как страшно увидеть край, просто на миг закрыв глаза. Как ощутимо теряется мной обещанный рай. Как стекает с рук одна за одной слеза. Расскажи, как хочется всё забыть.

Но невозможно меня не любить. 

Психология убийства.

Другая сторона жестокости - это познание. Мне всегда было интересно узнать, что чувствует убийца в момент убийства. И что в этот же момент чувствует умирающий человек. Однако, убивать себя оказалось менее весёлым занятием, чем проделывать это с остальными. Убийцы не монстры и не жуткие выродки. Они живут среди нас, кажутся обычными людьми, и ничто до поры до времени не предвещает грядущего кошмара. Почему же внезапно убийца переступает важнейший нравственный закон человеческого бытия? 

Зачем убивал Пичушкин? Ответа на столь, казалось бы, простой вопрос ждали все: следователи, психиатры-криминалисты, присяжные, журналисты, родственники убитых... И действительно, мотивы убийств были не очевидны. Он не грабил и не насиловал своих жертв. Подписать все эпизоды под личную месть не входит из-за того, что многих он видел в первый и последний раз именно в день убийства. Только с некоторыми он был знаком ранее, но их он считал хорошими людьми. У него не было никаких религиозных или политических идей. Он говорил: "Вы спрашиваете, зачем я убивал? Ну как вам объяснить... Поймите, для меня жизнь без убийств - как для вас жизнь без еды. Потребность, понимаете? Я чувствовал себя отцом этих людей, ведь я открывал им дверь в другой мир. Я отпускал их в новую жизнь". Убийство ради убийства, получение удовольствия исключительно от самого процесса лишения жизни другого человека - вот, что сделало его уникальным среди других убийц. 

Раскольников, думал, что если убьёт старуху, то избавит бедных людей от долгов и страданий. Он делил всех на "тварь дрожащую" и "имеющих право". Когда Раскольников задумался о преступлении, он не понимал, что убивая старуху, он убьёт и себя, и своё будущее. Согласно моральным принципам Раскольников погибает. В разговоре с Соней он говорит: " Я ведь только вошь убил, Соня, бесполезную, гадкую, зловредную. Я... я захотел осмелиться и убил... я только осмелиться захотел, Соня, вот вся причина!" Может быть, причина убийства и скрывалась в его желании. Значит, убил, потому что захотел. Родион говорит: " Я захотел убить для себя одного! Не для того, чтобы матери помочь, я убил - вздор! Не для того, чтобы получить средства и власть, сделаться благодетелем человечества! Мне надо было узнать, вошь ли я, как все, или человек? Смогу ли я переступить или не смогу! Тварь ли я дрожащая или право имею..."  Таким образом, это тоже убийство ради самого убийства. Только Раскольников забыл, что он и себя тоже убил. 

"Я почувствовал, что если девочка закричит громче, то у меня начнётся это... наслаждение... Я стал её больно щипать... Она вырываясь, кричала неистово... И сразу у меня всё начиналось". Андрей Чикатило. 

"Меня переполняет ненависть. Я устала слышать, что я сумасшедшая, я нормальная. Я ненавижу человеческую жизнь и убивала бы снова". Эйлин Уорнос. 

В чём же скрывается психология убийства? В желании? В моральных и нравственных принципах человека? Считается ли убийцей судья, выносящий преступнику смертный приговор? 

Крушение двух сердец.

Он всё поймёт, когда прочитает остаток боли в её глазах. Поймёт, когда она, разомкнув уста, попытается закричать, но не сможет. Она любила его. А теперь, никто не знает, что с ней творится. Она летит в пропасть вниз белой птицей, и воздух ей тесен, как старый худой пиджак. И эта комната тоже тесна, где она ночами выплакивала всю горечь и пила тридцатую чашку кофе, чтоб не заснуть, чтоб оттянуть приближение "завтра". На улице сильный ветер, и слышен пронзающий вопль чаек. Он знал, что она обещала. Он ставил на кухне чайник и ждал. Он ждал её, это была как жажда. Она боялась его, думала, что однажды он вырвет ей сердце и бросит лимоном в чай. Она была осторожна. С тревогой в ночи писала, что любит его...

Она выходит на улицу, прикрывая лицо шарфом. Осенний город приветствует её опавшим кленовым листом. Ветер крадётся под свитер, холодной ладонью сжимая рёбра. Она ещё дышит. Осень холодным дождём прибивает к асфальту пыль, делает небо серым. Осень - это время, когда не хочется жить. Осень - это время, когда хочется только сбежать.

Она приходит к нему. Он смотрит в её глаза, а в них хрусталь, белизна. И такой поток равнодушия прёт из коротких, прерывистых фраз. Он берёт её за руки, сжимает ладони. И нет, не обжигается, а замерзает. И у неё по щеке стекает слеза. Он говорит: "Не волнуйся, милая, именно так закаляют сталь". Он сидит напротив, как будто палач. А она лицо закрывает руками, пьёт остывший чай, и слышен её тихий плач. Он дробит её пулемётным речитативом. Что ни улыбка, ни взгляд - это болото или овраг. А она беглец. Она сидит, ссутулившись, чуть дыша, и не знает, как дальше жить. Господи, если есть же в тебе душа, как ты можешь заставить кого-то казнить? Как ты можешь заставить страдать и любить?

Только, знаешь, мир состоит не из стали, он пластмассовый и весьма непрочен. А чтоб рухнуть, надо крылья сорвать и падать вниз без заморочек. И подохнуть на чёртовой этой земле без тире, запятых и точек... 

С трагедией в крови.

Наверное, некоторые люди уже рождаются с трагедией в крови. Я одна из них. Только я для тебя делаю всё, даже предаю свои идеалы. А ты не можешь просто звонить вечерами. Даже совсем не пишешь. А я каждый вечер лежу и думаю, нужна ли я тебе? Только ответа нет.

А сердце девочки-бунтарки, которая за революцию, занял мальчишка с погонами на плечах.

Так бывает. А жизнь моя теперь состоит из осколков тебя, из слёз, из непрочитанных писем. Да из слов о том, что называют любовью. Только у меня всё происходит странно. Я не выносила её, не родила, у меня выкидыш неизлечимой любви к тебе. И теперь ничего не хочется. Я не хочу ощущать запах твоего тела, пробовать тебя на ощупь своими руками. Не хочу касаться тебя губами, не хочу вообще касаться ни тебя, ни твоей жизни, ни, тем более, твоей души. Вычеркни меня из списка твоих поклонниц, я не являюсь одной из них. Теперь я не хочу чувствовать запах твоего одеколона, не хочу вздрагивать, когда ты обнимаешь, не хочу постоянно скучать. Всё, что мне хочется и что нужно - забыть тебя. 

Нужно просто вычеркнуть, исключать. И оставить тебя в покое, ты будешь этому предельно рад. Только в моих газах не будет счастья. Я родилась с трагедией в крови, с ней и призвана умирать.

Не любить тебя.

Не скучать.

Вычитать. 

Уходи прочь из моей головы!

Некоторые умирают в семнадцать лет и откладывают похороны до тех пор, пока им не стукнет семьдесят пять. Я вижу много мёртвой молодёжи и много живых стариков.

Больно то, что люди думают, что я счастлива. Они видят, как я над всем смеюсь и улыбаюсь, постоянно шучу и веду себя, так, как будто я действительно счастлива. Но это неправда. Я умираю изнутри. В моей душе уже давно поселилось отчаяние и оно нежится в непонимании и тоске. Я не в порядке. Я плачу из-за всего: когда скрываю шрамы, когда подделываю улыбку, которая должна быть жалким воплем или прямой полоской на моём лице, когда прячу свою любовь. Я просто ненавижу себя, я просто хочу быть в порядке. Я не привыкла выставлять напоказ свои неудачи, жаловаться на здоровье. Я всё держу в себе, я стою до последней минуты. Но проблема в том, что я не верю в себя. Если никто в меня не верит, то и я не верю. В это трудно поверить, но ещё труднее с этим жить.

Всё "просто".
Школа говорит: " Просто хорошо учись".
Друзья: "Просто будь всегда весёлой".
Родители: "Просто будь нормальным ребёнком".
Парни: "Просто будь красивой".

Ничего не просто. Просто умереть. А жизнь - это вечная борьба, не только с окружающими, но и с самим собой.

А я морально умерла в семнадцать  лет. А теперь доживаю эти паршивые деньки, потому что думаю, что родителям будет больно, если я уйду. 

А ты оставлял меня одну. Уходил так смело, не касаясь перил. А я всё болела, болела тобой одним. Ты оставлял меня бесконечно одну, а потом появлялся вдруг: Смотри, сюрприз! Ну чего ты, милая, голову опустила вниз? Я ведь сейчас с тобой. Но а завтра уеду снова, и тоскуй по мне, и пиши. Вот только не ной, что по швам разошлась у тебя душа. Не говори мне а боли, я не хочу это слушать. Ты мне нравишься, только я мечтаю о свободе, о воле. А ты так, дополнение к жизни, чтоб окончательно не подохнуть от скуки". Я внимательно всё выслушиваю, твой редкостный монолог. Только не забывай, что, когда ты уходил, прострелил мне грудь, и теперь трудно дышать. Без тебя почти невозможно. Ты уходил так осторожно, не касаясь перил. Ты возомнил себя мини-Богом, думая, что нет для меня мерил. Ты говорил: "Соня, ты же сильная девочка, справишь как-нибудь". Только это звучало в моих ушных раковинах ещё больнее, отдавала эхом, я думала, что оглохну. Что проснусь ранним утром, на обочине где-то, видно, сбила машина. Думала, так и подохну. Но, как видишь, жива ещё. Хоть и осталось малость терпеть. 

Да, ты любил меня, но не сильно. Для меня оставил лишь уголок в душе и тень в своей жизни. Только для меня ты и являлся самой жизнью! А теперь уходи, я сама тебя прогоняю. И катись ты ко всем чертям! Наши дороги расходятся, я остаюсь у края. А ты беги к ней и целуй, крепко её обнимая. Хочется пальцы засунуть в рот и выблевать эту чушь, тысячи слов, что ещё не сказала, что предназначены все тебе. Просто, ты для меня слишком много значил. Но, увы, не стал вечным...

Уходи, уходи прочь из моей головы!