Здравствуй, милый, ласковый и родной - такой нежный, как тёплый май. Я давно не писала тебе стихов, и сейчас рождается только проза. Говорят, что несчастная проза сильнее абсента. Помнишь, как нас соединил февраль? А уже апрель. Знаешь, время пришло сказать, что я к тебе что-то чувствую. Раньше сердце моё было как сталь, была не грудь, а сплошная броня. Я была похожа на рыцаря, готового вот-вот пуститься в бой, но без преданного коня. Ты в ладонях моих нечто хрупкое, как дорогой коллекционный хрусталь. Хотя, сравнения - это всего лишь пустые слова. Он для меня был небом, ты - небеса. И теперь мои глаза кажутся счастливыми. Раньше сердце моё было в битах, крылья поломаны, но ты залечил все мои раны, посшивал лоскутки. Раньше во мне жила война, а теперь тихий морской бриз.
Мальчик мой, время закончилось, чтобы страдать. Время пришло, чтоб сказать. Я люблю тебя, не уходи, постой. Я никогда не умела красиво об этом писать, мои рифмы плохи, да и муза - последняя сволочь. Нас убьёт этот дикий прожжённый апрель; но, пока мы на выстрел ближе, пока мы ещё не враги, то верь же мне, верь! Знаешь, я бы могла бесконечно писать про печаль, но пока она в прошлом, то всё впереди. Возьми меня за руку, и давай убежим, далеко, где звёзды будут ярче гореть. Знаешь, я могла бы о любви написать, но кончается воздух и в бокале вино. С каждым днём мы становимся ближе друг к другу. На выстрел ближе. Понимаю, что это безумие; знаю, что слетела с катушек. Но, милый, я всё равно буду слушать тебя каждый вечер, как ракушку, найденную у моря. Знаешь, меня на тебе так заело и давно уже поломало. И теперь я понимаю, что мы у одной планеты разные полюса, что мы делили плюсы на минусы, а так нельзя.
Я люблю тебя, но чернила заканчивают писать.
"А я то думала, что вокруг
Дельфины, небо и профитроли.
Но ночь, стена, железный крюк
И грим, стекающий от боли".
Здравствуйте, дядя врач, здравствуйте, мой милый друг. Я пришла к вам вылечить душу, говорят, что в этом деле вы ас. Знаете, я любила сто раз или больше, а любима была лишь однажды. И теперь мне придётся всё рассказать сначала, я очень давно молчала, но теперь не могу молчать. Этот мальчик с огромным сердцем приютил меня, как бродягу. Я была доверчива и послушна, я прижалась к его груди, чтоб хоть как-то согреться, чтоб о печали забыться. Мы с ним смотрели на лужи, но я там видела звёзды, такие яркие и сплошные; и казалось, что счастье рядом. А теперь я не знаю, что хуже - неискренний смех или слёзы. Понимаете, дядя врач, Бог задумал во мне стальной каркас и прочнейший крой, чтобы я жила с раздирающей болью внутри себя, как с родной сестрой.
Мне говорили, что я механизм бракованный, и не хватит упорства, сил, гаек, чтобы добраться до края. Говорили, что такую вот не починят, а доломают. Только этого я совсем не боюсь, я стесняюсь лишь наготы не телесной - духовной. Я опасаюсь того, что очередной мальчишка, который пулей протиснется в подреберье, на части меня расколит, обнажив все систолы и диастолы. Я боюсь, что смогу кому-нибудь доверять, а он бросит меня со скалы, и я полечу камнем вниз, потому что крылья свои я дьяволу продала в обмен на божественную любовь, которой не будет уже никогда. И каждый день я удивляюсь, что выжила после пьянки, любви, после кучи таблеток и блядского сна или бессонницы. Я удивляюсь, что не прожгла остатки своей измятой души о пожар любви, что горел и не гаснул на протяжении многих лет.
И куда от этого мне бежать? Если всё происходит не так, как хочется; и, когда стараешься - ничего не получается. Иногда мне кажется, что я рыба, которая быстрее всех попадётся на острый крючок и, выживая очередную весну, я буду выдёргивать из себя хоть пару значимых фраз. Известно, что достаточно одного распять - а другие станут счастливыми. Так меня научила жизнь, это трудно понять, но ещё трудней с этим жить. Жить и в сердце хранить любовь к тем, кто предал меня, к тем, кого не вернуть. Дядя врач, излечите меня, я прошу. Знаете, я пишу такие стихи, от которых мне постоянно плачется, от которых у людей замирает дух. Только сама я еле держусь, еле стою на своих двух. Я прошу, излечите меня, а иначе, я долго не протяну.
"Не выходи из комнаты, и пускай только вэбка
Видит твоё лицо, а точнее - слепок.
Зачем выходить, если можно вусмерть напиться?
Не выходи из комнаты, на улице не столица".
Мне твердили, что не следует выходить из комнаты, что не нужно пить медовухи. Зачем же мне солнце, если повсюду шлюхи? Если их слушать и отвечать, то жизнь становится, словно бессмысленный ребус. Просыпаешься утром, ныряешь в холод, согреваешься в душе, выпиваешь несладкий кофе, собираешь волосы в хвост - никакой помады, выходишь и прыгаешь в переполненный троллейбус. У людей началась весна, а мне хочется скорей убежать туда, где время лечит; где боль, растворяясь, уходит в года. Только что-то мешает выйти из душного транспорта, из старой жизни. Просто мальчик в горле сидит как спица, раскалённая до красна, и теперь только вымереть либо спиться. Запереться в сердце, закрыв пустоту ребром, чтобы там не было никого.
Сила от взрыва одной планеты, меньше, чем сила моих обид. Я слёзы роняю на порванные листы, и хочется выпустить пулю в голень, чтобы я начала кричать. Чтобы зло вопрошала, пока в соседней комнате кто-то спит. Хочется биться рукой об лёд, только боль крепко держит душу в когтистых лапах и давно рядом со мной живёт. Только сначала, ты хочешь проверить, есть ли в душе любовь, нужен ли он? И теряешь. А ровно через неделю просишь у Бога немного веры и возвращенья его назад. И обещаешь себя исправить, если рядом опять будет он. Только память тебя подводит, режет кромку твоей души. Ты вспоминаешь о лете, начинаешь писать стихи и ведёшь разговоры с теми, кто для тебя никто. И теперь я превращаюсь в кучку пепла после прогулок по тем местам. Я вспоминаю, как здесь он со мною обедал, а здесь он читал. И после этого я становлюсь не спокойнее, но сильней. Что-то сломало меня и выжгло, и заставило всё менять.
Я уже сбилась в подсчёте дней. Дней, впустую потраченных на ненужные мне дела. Просто говорили, так надо - смотри туда, не моргай, спину ровно держи и не пей вина. Мне говорили, ещё успеешь пожить. Просто люди вывели алгоритм, схему, как нужно жить, чтобы стать, как они, чтобы следовать моде. Я так не хочу. Я хочу жить у моря, мама. Чтобы утром ранним прыгнуть в холодную чистую воду, чтоб она залечила все раны. Чтобы ночью небо пестрило от звёзд, чтобы я глотала воздух, чтобы он заполнял все мои полости как пластилин. Это и будет счастьем - глотать воздух, сладкий как мёд, и писать всё о нём стихи. Знаете, расскажите в следующей жизни мне всю эту муть: о том, чтобы взять кредиты, а потом не знать как вернуть, и жить в долгах. О том, как с трудом идти на работу, а, при возможности, сразу слинять. О том, кто есть трус, кто предатель, а кто слабак. Я преодолела достаточно мук. И теперь у меня есть право, которое не отнять - оставаться всегда свободной.
Знаешь, если искать врага - обретаешь его в любом.
Вот, пожалуй спроси меня - мне никто не страшен:
Я спокоен и прям, и знаю, что впереди.
Я хожу без страховки с факелом надо лбом
По стальной струне, натянутой между башен,
Когда снизу кричат только: "Упади!"
Разве они знают, чего стоило мне ремесло?
Разве они видели, сколько раз я орал и плакал?
Разве ступят на ветер, нащупав его изгиб;
Они думают, я дурак, которому повезло.
Если я отвечу им, я не удержу над бровями факел.
Если я отвечу им, я погиб.
Вера Полозкова.
Нет, придётся всё рассказать сначала, и число, и гербовая печать; видит Бог, я очень давно молчала, но теперь не могу молчать - этот мальчик в горле сидит как спица, раскалённая докрасна; либо вымереть, либо спиться, либо грёбаная весна.
Первый начал, заговорил и замер, я ещё вас увижу здесь? И с тех пор я бледный безумный спамер, рифмоплётствующая взвесь, одержимый заяц, любой эпитет про лисицу и виноград - и теперь он, да, меня часто видит и, по правде, уже не рад.
Нет, нигде мне так не бывает сладко, так спокойно, так горячо - я большой измученный кит-касатка, лбом упавший ему в плечо. Я большой и жадный осиный улей, и, наверно, дни мои сочтены, так как в мире нет ничего сутулей и прекрасней его спины за высокой стойкой, ребром бокала, перед монитором белее льда. Лучше б я, конечно, не привыкала, но не денешься никуда.
Всё, поставь на паузу, Мефистофель. Пусть вот так и будет в моём мирке: этот старый джаз, ироничный профиль, сигарета в одной руке. Нету касс, а то продала бы душу за такого юношу до гроша; но я грустный двоечник, пью и трушу, немила, несносна, нехороша. Сколько было жутких стихийных бедствий, вот таких ехидных и молодых, ну а этот, ясно - щелбан небесный, просто божий удар поддых.
Милый друг, - улыбчивый, нетверёзый и чудесный, не в этом суть - о тебе никак не выходит прозой; так что, братец, не обессудь.
Вера Полозкова
Здравствуй, моя неземная тоска, душу мою раздирающий вой. Жизнь снова бьёт меня по рукам, запрягает в конвой. Расскажи, мальчик мой, что с тобой? Разве тебя убивает гниющая боль? Разве ты знаешь, сколько стоило мне ремесло? Я хочу сказать, что люблю тебя, мне с тобой так повезло. Только ты несчастлив и раздражён, наверное, хочешь уйти. Только, если расстанемся, не выбрасывай валентинку, я только тебе дарила. Можешь идти, а я всё равно не перестану цитировать фразы их фильмов. Знаешь, уйдя, ты почувствуешь силы и лёгкость; а я невозможность проснуться в рассвет. С горьким запахом сигарет я написала стих, в нём говорится о том, что люблю тебя без причин и не хочу, чтобы ты вновь просыпался один. Вечер так тих, я засыпаю, а меня разрывают руки, чужие, которых совсем я не знаю. Чувства - не шансы для новых начал, это лишь место душевных могил. Мальчик мой, покажи мне свою любовь, пока ты её не пропил, не променял на шлюх.
Знаешь, мне с детства нравились крылья птиц и глаза, похожие на текло, когда ты смотришь в море глазниц и никак не отыщешь дно. Мне нравятся трещины по весне во люду и трещины в одиноких сердцах. Только март швыряет меня за дверь и приходится боль гасить полусладким красным вином, шагать по слякоти в сапогах. Немножко кружится голова, и эта любовь превышает мой болевой порог. Что же ты чувствуешь, перешагивая черту, пересиливая свой давний порок? Только небо кружится, как волчок, и я падаю. Рубашка клетчатая по швам идёт, и вырастают крылья из кожных пор; моя любовь мне вскрывает грудь, как хирург со стажем. И от этого мне ничуть не легче, а только хуже.
Здравствуй, моя тоска, я, пожалуй, пойду. В этом аду я рождена умирать.
Обними меня просто так,
Безо всяких на то причин;
Чтоб могла я гореть, как свеча.
Я твой раб, ты мой господин.
Обними меня так, чтобы в омут
С головою ко всем чертям;
Чтобы было уютно, как дома,
Чтобы крошилась я пополам.
Обними меня так, чтоб забыться
Чтоб замолк раздирающий вой;
Чтоб смогла улететь, как птица
За моря, океаны с тобой.
Мне без потерь не выиграть
Такой жестокой войны;
Если хочешь, убей меня в спину,
Но прошу, только не уходи.
