Вот передо мной чистый лист, я роняю слезу и начинаю писать. Дар писателя заключается в том, чтобы днём и ночью пером чернильным выводить в строках слова. Я теперь знаю, как март прощается с февралём: совершенно без всякого сожаления, словно пути навсегда расходятся. В этом году я впервые испытала такую грустную весну, что лучше бы февраль повторился три раза. Я теперь знаю, что одиночества нет ничего больней. Этой весной я была цельным куском льда, только ты меня расколол. Я запомнила, как трещины расходились к углам, разрывая меня на куски. Знаешь, я люблю писать и, наверное, это стоило мне друзей. Люди приходят в твою жизнь легко, но так же легко её покидают. И только мысли будут всегда с тобой. Мысли - наше главное оружие. Да, у человека могут отнять всё, кроме его собственных мыслей.
Знаешь, я уже столько раз падала, но до сих пор жива. Просто боль, как инъекция яда, я привыкла её принимать внутривенно. Когда боль заполнила душу мою до края, сердцу стало труднее любить. Понимаешь, боль, она приходила всегда ко мне вечером без приглашения, совершенно нагая. И улыбка её светлее была, чем небо после рассвета. Вы, наверное, тоже бы ждали такую боль. Я родилась без неё, а сейчас мы вместе живём. Я делю с ней кровать одноместную, завтрак, обед и ужин. Но проблема гнездится не в этом. Понимаешь, многие хотят отколоть, отрезать, отгрызть от меня хотя бы кусок. Видно, им нравится чужая гнильца. Я уже столько пережила, но ещё стою на своих двух. Можно сказать, что терять мне нечего, и не одно бухло уже не берёт.
Знаешь, я уже столько раз падала, но до сих пор жива. Просто боль, как инъекция яда, я привыкла её принимать внутривенно. Когда боль заполнила душу мою до края, сердцу стало труднее любить. Понимаешь, боль, она приходила всегда ко мне вечером без приглашения, совершенно нагая. И улыбка её светлее была, чем небо после рассвета. Вы, наверное, тоже бы ждали такую боль. Я родилась без неё, а сейчас мы вместе живём. Я делю с ней кровать одноместную, завтрак, обед и ужин. Но проблема гнездится не в этом. Понимаешь, многие хотят отколоть, отрезать, отгрызть от меня хотя бы кусок. Видно, им нравится чужая гнильца. Я уже столько пережила, но ещё стою на своих двух. Можно сказать, что терять мне нечего, и не одно бухло уже не берёт.
Хочешь, я расскажу тебе, где я родилась? Этот город маленький и совсем далёкий от высоких стеклянных домов, которые упираются в небо, и широких дорог, ведущих в красивую жизнь. Все, кто здесь жил, стремились убежать из этого постылого города и однообразной жизни. Здесь ливни бьют асфальтовые полотна, как будто стремятся из вскрыть или переиначить. А я никну бутоном пушистой фиалки и ложусь лепестками под ноги тем, кто стелет тропы через болота. И на кружке отпечаток моей помады шепчет что-то про истину и свободу, вспоминая подлинное искусство и девушку с цветом глаз зелёных сапфиров. Но сапфиры же голубые и синие, скажете вы. Да, но вы это произнесёте только потому, что никогда не видели зелёных...
Чай остывший и недопитый хмурится в печальной ухмылке; я смотрю, как чаинки мрут в похоронном марше. Я беру перо, зажимаю крепко в ладони, а потом начинаю писать. Почему я обычно кажусь сильнее, чем я есть? Разве не видно, если взглянуть в глаза, сколько раз я орала и плакала? Из меня любовь вырезали, как опухоль, я теперь заново учусь жить. Только теперь верной моей подругой стала, уже как месяца два, гордость. Мне говорят, что за неё убивают. Да, о такой гордости лишь молчать и плакать. Она дышит в затылок мятой и плечо моё держит своей сильной рукой. Мне теперь убежать нельзя, и спастись никак. Даже если я стану лучшей из всех, у меня всё равно будет потребность себя распять.
"У рассудка есть край. Я полгода на нём стою..."
Чай остывший и недопитый хмурится в печальной ухмылке; я смотрю, как чаинки мрут в похоронном марше. Я беру перо, зажимаю крепко в ладони, а потом начинаю писать. Почему я обычно кажусь сильнее, чем я есть? Разве не видно, если взглянуть в глаза, сколько раз я орала и плакала? Из меня любовь вырезали, как опухоль, я теперь заново учусь жить. Только теперь верной моей подругой стала, уже как месяца два, гордость. Мне говорят, что за неё убивают. Да, о такой гордости лишь молчать и плакать. Она дышит в затылок мятой и плечо моё держит своей сильной рукой. Мне теперь убежать нельзя, и спастись никак. Даже если я стану лучшей из всех, у меня всё равно будет потребность себя распять.
"У рассудка есть край. Я полгода на нём стою..."
