"Я хочу говорить только главное, разрывая шёпотом тишину твоего спящего сердца..."
Знаешь, иногда я хочу остановиться на улице и закричать;
Только, чтоб ты услышал и поднял подбородок, нос, глаза
И почувствовал клетками кожи, как просто можно зачать
Редкую боль - родственницу моим одиноким слезам.
Знаешь, я в ней, как в плотном скафандре, три года живу,
И она острее, чем уголки наших клетчатых воротников.
Смелее стреляй мне в спину, я сдаюсь и навсегда ухожу,
И, поверь, меня не вернёт неподвижность твоих зрачков.
Я столько раз начинала, но ни разу не довела до конца;
Я пыталась и резала прозу свою на маленькие куски,
Но никак не смогла из неё вывести черты твоего родного лица.
Я крошила себя на камни, потом превращалась в пески,
Но выходил только один, ни с чем не связанный, бред.
И пока ты там менял меня на монеты, сиги, истрёпанные рубли;
Я покорно читала рецепты, у плиты варила тебе обед,
А за окном, я слышала, кричали о нашей псевдолюбви.
Знаешь, я сегодня хочу очень много тебе рассказать,
Главное, ложись на мои колени и закрывай сонные глаза.
То, что случилось со мной в двенадцать, лучше тебе не знать;
Впрочем, не важно, это лишь брошенные не ветер слова.
Знаешь, мы так целуемся - просто впиваемся в шею,
Просто вгрызаемся в жилы и мякоть, до самой души.
Мгновенно я становлюсь уязвимой мишенью -
Такое на людях не производится, такое прятать либо тушить.
Это прячут в грязных подъездах и тёмных квартирах;
Там, где стены не смогут расти в высоту и стороны.
Да, эта наша любовь, зависшая на дверных шарнирах;
Растащили всё мякоть голодные чёрные вороны.
Я хочу говорить только главное, тихо-тихо шептать,
Чтоб не использовать длинных и лишних слов;
Я хочу в мочку уха, запястья, ресницы тебя целовать,
Чтоб ходить по окружности, не касаясь осрых углов.
Давай будем дальше идти, не сворачивая с дорог,
Давай мы скорее растратим всё наше тепло на двоих;
И букет васильков принесём домой, нас встречает порог,
А ещё несколько заключительных рифм.
Знаешь, иногда я хочу остановиться на улице и закричать;
Только, чтоб ты услышал и поднял подбородок, нос, глаза
И почувствовал клетками кожи, как просто можно зачать
Редкую боль - родственницу моим одиноким слезам.
Знаешь, я в ней, как в плотном скафандре, три года живу,
И она острее, чем уголки наших клетчатых воротников.
Смелее стреляй мне в спину, я сдаюсь и навсегда ухожу,
И, поверь, меня не вернёт неподвижность твоих зрачков.
Я столько раз начинала, но ни разу не довела до конца;
Я пыталась и резала прозу свою на маленькие куски,
Но никак не смогла из неё вывести черты твоего родного лица.
Я крошила себя на камни, потом превращалась в пески,
Но выходил только один, ни с чем не связанный, бред.
И пока ты там менял меня на монеты, сиги, истрёпанные рубли;
Я покорно читала рецепты, у плиты варила тебе обед,
А за окном, я слышала, кричали о нашей псевдолюбви.
Знаешь, я сегодня хочу очень много тебе рассказать,
Главное, ложись на мои колени и закрывай сонные глаза.
То, что случилось со мной в двенадцать, лучше тебе не знать;
Впрочем, не важно, это лишь брошенные не ветер слова.
Знаешь, мы так целуемся - просто впиваемся в шею,
Просто вгрызаемся в жилы и мякоть, до самой души.
Мгновенно я становлюсь уязвимой мишенью -
Такое на людях не производится, такое прятать либо тушить.
Это прячут в грязных подъездах и тёмных квартирах;
Там, где стены не смогут расти в высоту и стороны.
Да, эта наша любовь, зависшая на дверных шарнирах;
Растащили всё мякоть голодные чёрные вороны.
Я хочу говорить только главное, тихо-тихо шептать,
Чтоб не использовать длинных и лишних слов;
Я хочу в мочку уха, запястья, ресницы тебя целовать,
Чтоб ходить по окружности, не касаясь осрых углов.
Давай будем дальше идти, не сворачивая с дорог,
Давай мы скорее растратим всё наше тепло на двоих;
И букет васильков принесём домой, нас встречает порог,
А ещё несколько заключительных рифм.
