Хочешь, я отдам тебе сердце?

Крайне забавно сейчас вести себя, будто приятели: слегка улыбаться при встрече, ладони друг другу сжимать. Помнишь, какие вмятины мы оставили на прощанье? Помнишь, как тосковали, расточая проклятье. Снова качается времени маятник, я остываю и каменею. Протяни ко мне ладони, дай согреться, разожги в сердце новый огонь. Знаешь, такой любви надо поставить памятник. Памятник нескончаемой любви к тебе. А вообще любовь - это самая шаткая из иллюзий, самая горькая из страстей. Знаешь, как выживают люди? - Предавая других людей. Боль есть самое главное испытание, самая чёрная пропасть во лжи. Почему к ней не готовят в школе, заранее, расскажи?! Почему никто не готовит к тому, что непременно с каждым случится? Почему мы позволяем сердцам разбиться? Почему позволяем себе сдаться, упасть на колени, влюбиться? А потом всё валится комом на голову, на хрупкое тельце, разом все проблемы и неприятности. Даже, если я буду гвозди в свои ладони беспощадно вбивать, я не устраню эту боль, не смогу заглушить. 

А ты смотришь на меня так нежно и ласково, что мне сносит крышу. Лови её! Смотришь и одновременно жадно съедаешь меня глазами, страстно желаешь. И каждый раз я отворачиваюсь, прости. Не трогай меня! Не трогай! Я не выдержу столько прикосновений твоих. Хочешь, чтобы всё полетело к чёрту? Хочешь, чтоб я кричала и вырывалась? Хочешь меня за шею держать, руку сжимать сильнее, до хрипа, бросать меня на кровать и запрыгивать сверху? Хочешь всё разорвать по швам и бросить в сторону на пол?  Если не будет на мне одежды - ничего не будет сдерживать...

Знаешь, новая жизнь начинается с фразы: "Аварийные выходы там и там, пристегните ремни, отпустите прошлое и летите к своей мечте". Знаешь, раньше я из всех своих мальчиков выплавляла оловяных солдатиков, но тебя не могу ни приручить, ни согнуть дугой. Я смотрю на тебя, как на Бога. Смотрю, как на прекрасный жёлтый нарцисс. Будь моим бесом, я буду твоим экзорцистом. 

Хочешь, я отдам тебе своё сердце, как храбрый Данко? Смело выдерну его из грудины, сожму в кулак и покорно тебе отдам. На, держи! Нравится? Именно так и выглядит отчаянная любовь. Это частный случай. Кто-то дарит себя, а другому плевательски. Меня тошнит от таких людей, они калечат своим равнодушием. После этого можно стать инвалидом, моральным, на целую жизнь. 

Мне твердили, что это пройдёт к сентябрю, октябрю, ноябрю. Я киваю с улыбкой, но знаю, что так не будет. Ты же сам видишь, что не проходит. Такие чувства, увы, не проходят. А если и остывают, то очень медленно и болезненно, оставляя пепел нетленных дней. Если есть в этом мире смысл, то, конечно, не в нас. Это было пропащее дело сначала, пропащее и сейчас...

Полный абсолютизм.

Мне нужно поговорить, только слушать меня некому. Я бы всё рассказала тебе,но знаю, что ты не захочешь.

Да, здесь очень здорово, особенно когда я просыпаюсь среди ночи от боли. И не в силах вынести пару фраз. Ты меня всё дробишь пулемётным речитативом, а я за тобой через болото или овраг. Мальчик мой, разве я тебя враг? Ты же моя панацея, мой самый серьёзный драг. Я бы книги отдала за тебя, все свои книги. Только ты обещай беречь меня, хорошо? Звонче, в белом своём халатике стройная медсестра меня лечит и спрашивает: "Что ты, вот, в нём нашла?" А у меня слабость неизлечимая, безысходность - моя любовь. И спасибо, скажу, великая, предназначенная мне чума. Ты - моя головная боль. Я же не любила ни разу. А теперь всё и сразу. Не сбежать да не вылечить. Так же можно сойти с ума. Не спасаться теперь мне бегством, да не кутаться мне в тоске, а болеть тобой, как инфекцией. Да писать, но всё о тебе. От тебя немыслимо много пишется, жалко, что фактически не живётся.

Я торопилась и захлебнулась тобой. Каждый вечер заканчивала бессонницей, пила кофе, чтоб только дожить до утра, и рисовала твои портреты, и писала о тебе без конца. Только начало. А конец... я его не знаю пока. Бесконечную слабость подавлять мне осталось.

Больше всего я бы хотела положить свою голову тебе на колени и так лежать, и молчать. Чтобы ты нежно гладил мои волосы. И я чувствовала эти прикосновения и таяла бы, как шоколад на твоих губах. Знаешь, у меня мурашки на коже от твоих поцелуев...

Я ненавижу это чувство. Оно меня убивает.

У тебя есть пульт от меня, все кнопки. Я покорная, как слуга. И глаза состоят из призм. Ты живёшь в моей черепной коробке, там отныне полный абсолютизм. 

Сердце размером с Сенатскую площадь.

И теперь он живёт тихо, до жути смирно, дикую чопорность выкинув по пути. Живёт, как все, кто однажды отчаялся, чтобы что-то важное в жизни найти. И держать, и не отпускать. А нелепая болтовня на фоне играет немецким гимном, он прощает ей это, вернее, готов простить. Но эму противно до жути.Он уже устал её терпеть. Иногда они ходят вместе, улыбаются и смеются. Он сдувает несколько вьющихся прядей рыжих волос, заставляя её улыбнуться. Кажется, всё в порядке. Только вот что парадоксально, раньше он менял их как перчатки, как страны и города. Но с ней решил остаться. Две недели - считается, что навсегда. Она всегда стройна, как лоза. Ходит в костюме, подчиняется правилам, даже с родными строга. Только от такой её идеальности его воротит. Он покрывается плесенью, обрастает тиной, тухнет в душе пожар. Он ещё ей улыбается, а его воротит. Воротит. Он сдаёт доспехи, столь дивно, металл на лом. Теперь он изменился. Он не шутит, не пишет стихи о главном, не заливает горе своё вином. Стал говорить медленно, размеренно, плавно, словно втирает мазь в опухший сустав. Он потерял свою форму и прежний состав. И теперь ему не до разврата. Он мечтает вернуться назад, до того, как встретил её. Но, в никуда нет билета, и пути нет обратно. Он, как поношенное пальто да с заплатами на груди. 

Но, когда он приходит проститься с приятелем, на вокзал; он смеётся. как прежде, говорит, что ещё не сказал. Бережно хлопает его по плечу и вслушивается в слова. И закатывает глаза, когда тот спрашивает: "Вы вместе?" После длительного молчания прорезается хрип и голос, басистый голос отвечает резкое "нет". А приятель пришёл всего лишь руку пожать, но теперь его тоненькие усики подрагивают и он тонет в слезах. Приятель вытер рукою слезу, в смятении отступил и трагически промолчал: "А у девочки сердце размером с Сенатскую площадь, а ты не знал..." 

И тогда он бросается прочь, чтоб её отыскать. Только поздно, поздно теперь что-то менять. А ты помнишь, как тебя от неё воротило? Она теперь другому свет и мерило...

Бинты на запястьях.

Она всегда ослабляла бинты на запястье, сильно болела вена. С каждым днём ей становилось всё хуже, но она не переставала улыбаться и всем говорила, что в порядке. Но каждую ночь она не могла заснуть, мучала лихорадка и сильная боль в суставах, иногда распухала вена и приходилось менять положение руки. Сердце стучало неправильно, с перебоями выскакивая из постоянного ритма.Бывает, что стукнет так сильно, как будто хочет вырваться наружу, на свободу; а, бывает, что забьётся часто-часто, и дыхание учащается.  Грудная клетка разрывалась от кашля, казалось, что осталось не так уж и много времени до того, как рёбра врежутся в лёгкие и проткнут их. И побежит быстрой струёй алая кровь.

Но к утру она засыпала. Сон был недолгим, рано будили и сразу делали уколы внутривенно, ставили капельницу. И опять поднималась температура, опять её бледное, хрупкое тело скручивалось и тряслось в лихорадке. Тело впивалось в кровать, врезалось в постель. Голова тяжелела, казалось, что одна голова весит, как  девятитонный большой массив. Когда она находила в себе силы, чтобы подняться, она шла к зеркалу. Каждый последующий день она ненавидела себя пуще прежнего. Она смотрела на своё отражение в зеркале и видела, что глаза почти спрятались из за отёков, а шея ужасно опухла. Это теперь ничем не скрыть. Только вылечить. Ей становилось тошно и она сплёвывала в умывальник жидкость с комками. Её воротило от собственного вида, собственного отражения в зеркале. Это паршиво. Паршиво, когда отсчитываешь дни до своего самоубийства и ведёшь дневник. И душа умирает в гниющем теле. Догорает синим пламенем. Это знаете, когда ампутируют важное что-то, а оно всё равно продолжает болеть...

Дни скользили в календаре, она всё равно продолжала лежать. Горло распухло до предела, голос пропал. Её было очень больно глотать, и, каждый раз, когда она ела, горло ранилось до крови. Она задыхалась. Дрожь снова сковывала всё тело, бросая вновь на кровать. Эта болезнь заставляла её усомниться в собственной полноценности, в собственной важности и адекватности. Кожа сдёрта с её пальцев, местами с тела. Она должна чувствовать меньше, но только с телом болит душа. Обессиленная, но такая стойкая, она боролась до последнего. А боролась с болезнью затем, чтобы самой прикочить себя. Так уж ей этого и хотелось.

Температура спадает и пот, пот проступает пятнами через пижаму, пятнами на постель. Она только и проживала эти дни, потому что всегда подходила к окну, иногда подползала. Она любила осень. Осенью она родилась. Вечером она боролась с собой и с дурными мыслями. Она хотела сбежать, туда, за окно, поздним утром. Но кто знал, что это будет её последняя встреча с солнцем. Кто знал, что она навсегда упадёт "почерневшим яблоком"?

Почерневшее яблоко.

Она идёт по промокшей лесной аллее, по продрогшей чёрной земле. Ветер дёргает рукава, пальто и мысли, просто кто-то стал ненужным, стал чужим и забытым. Осень затягивает и кружит, кружит в водовороте высохшей невесомой листвы. Она уже устала от чужих людей, от тоски, от болезней, лекарств и вакцин. Она устала от постоянных недосыпов, от обезболивающего внутривенно. С каждым днём её зрение ухудшается, пора пристроить к прямому носу очки - это придаст ещё больше строгости.

В этом - вся она. Либо всё, либо ничего. Либо он, либо никто. И, опасаясь, что всего ей не получить, она выбирает ничего. Из гордости. Повседневность режет ножом непригодности. И полости тела переполнены горечью и тоской, видно, давно вышел срок годности. В ней остались самые элементарные мысли, базовые чувства. Теперь она не бросает пачки слов с изысканной силой смущения, робости. Она не может ни ходить, ни кричать, ни плакать. Может только стонать в углу, у кровати, или глядя в окно. Может только писать и выплёскивать мысли на гладь чистого нелинованного листа. И, по правилам, ей нельзя видеть ни родных, ни друзей, ни близких. Говорят, без них быстрее пойдёт на поправку. Одиночество тоже врач. Остаётся только молчать. Лежать в четырёх стенах и молчать. Ни есть, ни пить, утешенье - смотреть в окно. Уменье терпеть не награждается ни почётной грамотой, ни словом, ни добрым взглядом прохожего. В мире этом всё презирается, до мельчайшей невинной частицы. А ей хочется выдавить из себя всё и сразу, эту боль вместе со слезами и стонами. Только слёзы не льются, они затвердели, застыли. И теперь это нечто твёрдое и скульптурное, что поддастся нежным рукам мастера.

А сегодня ей стало немного лучше, хотя температура всё ещё держится. Рассвет в тумане брезжится и тёплое солнце приветствует. Ей нужен, необходим свежий воздух, да и вообще улица. Она срывает с себя капельницу, все датчики и бежит по лестнице. Выскакивает через дверь, как через триумфальную арку, останавливается и дышит. Ей дышится! Она думает, что окончена игра на выживание, надеется, что победила.

И она думает, что жива ещё, и кричит: "Мне бы хоть бы день!" А уже тишина начинает сигналить воюще, уже сердце растёт, как сказочное чудовище; начинается лихорадка. И кашель, кашель мешает дышать и душит её горло. Она падает... И тишина... Её больше нет, но жизнь течёт, как прежде. А в палате остались её книги, стихи, сигареты и яблоки. Она очень любила яблоки и его. Вскоре все узнают о смерти, будут оплакивать вечерами; но не он, он скоро забудет её... навсегда. Гуляя по барам и ресторанам, распивая бокал вина, празднуя очередные романы он забудет её. А она так и останется лежать почерневшим яблоком, в сентябре, поздним утром, на ступенечке, у терраски. И будут ей улыбаться сосны...

А души у тебя и не было никогда.

Она была сильная. Даже слишком, по сравнению с её друзьями. Она никому не рассказывала свои мечты и тайны, никому не доверяла. Даже, если ей было очень плохо, она терпела, и терпела до последнего, отчаянно боролась, но не всегда побеждала. Если ей приходилось в кого-то влюбиться, то тот человек совершенно ничего не знал об её чувствах, даже не догадывался. Она хорошо умела скрывать. Она даже прятала свои эмоции на дне глубокого колодца своей души, куда никто не мог добраться. Её сердце часто болело, но об этом никто не знал. Она не хотела, чтобы люди считали её слабой. Все видели в ней только строгость и правильность - это общество считало пороком, сильнейшим недугом молодой девушки. А она жила и боролась. А по вечерам она писала дневник и рисовала картины, видно, так легче жить. Она никому не признавалась в любви... до этой холодной осени.

Она была железная, но вдруг ржавчина задела её края и просочилась через маленькие порезы и шрамы внутрь. Как болезнь, ржавчина завладела всем телом, умом и сердцем владел он. Теперь она почувствовала настоящую слабость. Говорят, что в любимых наша слабость. Её слабость была в нём. Именно в этом мальчишке, для которого были главными лишь принципы и амбиции. А она полюбила душу. Так безнадёжно и так неправильно.

Долго она держала это чувство в себе, спасалась только тем, что писала и пела, и рисовала. Но кто знал, что всё будет так сложно? Она же идеалистка, она думала, в мире всё возможно. И чтобы не рвать себя на осколки, чтобы не умирать каждый вечер, чтобы не исчерпывать ожиданием душу; она призналась. Было трудно.

Дальше пропуск в блокноте, молчащая нота да чистая нелинованная тетрадь. Он был спокоен, как синеющая морская гладь. Пожелаем ей больше таких никогда не встречать. А лучше вообще не любить, не верить и не страдать. Всё, что она в нём любила, не умерло, не исчезло - осталось. И она теперь железом выжигает, нежность - дуру протыкает спицей и рыдает. Стала вместо сердца бездна под заплатой, и душа исчезла. Полость тела заполняет пустота.

И твердят чужие люди, и кричат, не умолкая: "А души у тебя и не было никогда".

И она соглашается, ибо утратила всякую способность чувствовать. Даже чувствовать не умолкающую боль в груди...

Больница.

Теперь я слабее. Значительно. Это то чувство, когда тело впечатывается в кровать, как в панцирь, как в геометрическую форму, и заполняет своей субстанцией все неровности и углы. Тебя придавливает, и ты не можешь ни встать, ни пошевелится - суставы болят, да судрога сводит мышцы. И от кашля болит всё тело, кажется, ещё раз кашлянешь и развалишься на осколки, и рассыпешься на крупицы. Больно глотать, горло болит так, как будто в него вонзили раскалённые спицы. Башка гудит как чугун. Сердце болит и стучит ритмом неправильным. И такая боль, что её ни в слова, ни в песни. Эту боль ни уничтожить, ни приучить. Мне жарко, и пот проступает на лбу, а врачи говорят: "Терпи, деточка, всё проходит, и это пройдёт". И ты сидишь и бесишься, медсестёр хохочущих ненавидишь до рвоты, до полного исступления.

Эти стены наводняются пустотой и глубоким отчаянием, думаешь: "Как бы здесь не подохнуть, я же ещё молода!" Ты говорить не можешь или не хочешь. Рвутся линии связи и провода. По твоим венам, вместо крови, течёт густая ртуть и она заполняет плоть. И приходиться всхлипывать и не спать. И приходится только гнить. 

Это место, где вечно скрипит паркет, и слышны шаги все отчётливо, даже в другой стороне, не лестнице. Бурый кавролин, белый кафель в трещинах, и такое из окон, что даже смотреть не хочется. Коридоры, как взлётные полосы, по которым больные ползут, держась за железный поручни. Но ты падаешь - рука соскальзывает. Приходиться обживать пустую трёхместную палату, где слышен запах казённого дизенфицирующего. Ржавые умывальники, которые "на века". Двери, поющие серенады, которые нельзя закрыть, потому что древесина разбухла и теперь не помещается в старый каркас. И кровать, куда тело врезается плоскостями. 

 Теперь я слабее. Значительно. Повседневность резко теряет в качестве, воздух в лёгкие не заталкивается. И тебя ничто не лечит, ты впиваешься ногтями в простыни и плачешь...