Она идёт по промокшей лесной аллее, по продрогшей чёрной земле. Ветер дёргает рукава, пальто и мысли, просто кто-то стал ненужным, стал чужим и забытым. Осень затягивает и кружит, кружит в водовороте высохшей невесомой листвы. Она уже устала от чужих людей, от тоски, от болезней, лекарств и вакцин. Она устала от постоянных недосыпов, от обезболивающего внутривенно. С каждым днём её зрение ухудшается, пора пристроить к прямому носу очки - это придаст ещё больше строгости.
В этом - вся она. Либо всё, либо ничего. Либо он, либо никто. И, опасаясь, что всего ей не получить, она выбирает ничего. Из гордости. Повседневность режет ножом непригодности. И полости тела переполнены горечью и тоской, видно, давно вышел срок годности. В ней остались самые элементарные мысли, базовые чувства. Теперь она не бросает пачки слов с изысканной силой смущения, робости. Она не может ни ходить, ни кричать, ни плакать. Может только стонать в углу, у кровати, или глядя в окно. Может только писать и выплёскивать мысли на гладь чистого нелинованного листа. И, по правилам, ей нельзя видеть ни родных, ни друзей, ни близких. Говорят, без них быстрее пойдёт на поправку. Одиночество тоже врач. Остаётся только молчать. Лежать в четырёх стенах и молчать. Ни есть, ни пить, утешенье - смотреть в окно. Уменье терпеть не награждается ни почётной грамотой, ни словом, ни добрым взглядом прохожего. В мире этом всё презирается, до мельчайшей невинной частицы. А ей хочется выдавить из себя всё и сразу, эту боль вместе со слезами и стонами. Только слёзы не льются, они затвердели, застыли. И теперь это нечто твёрдое и скульптурное, что поддастся нежным рукам мастера.
А сегодня ей стало немного лучше, хотя температура всё ещё держится. Рассвет в тумане брезжится и тёплое солнце приветствует. Ей нужен, необходим свежий воздух, да и вообще улица. Она срывает с себя капельницу, все датчики и бежит по лестнице. Выскакивает через дверь, как через триумфальную арку, останавливается и дышит. Ей дышится! Она думает, что окончена игра на выживание, надеется, что победила.
И она думает, что жива ещё, и кричит: "Мне бы хоть бы день!" А уже тишина начинает сигналить воюще, уже сердце растёт, как сказочное чудовище; начинается лихорадка. И кашель, кашель мешает дышать и душит её горло. Она падает... И тишина... Её больше нет, но жизнь течёт, как прежде. А в палате остались её книги, стихи, сигареты и яблоки. Она очень любила яблоки и его. Вскоре все узнают о смерти, будут оплакивать вечерами; но не он, он скоро забудет её... навсегда. Гуляя по барам и ресторанам, распивая бокал вина, празднуя очередные романы он забудет её. А она так и останется лежать почерневшим яблоком, в сентябре, поздним утром, на ступенечке, у терраски. И будут ей улыбаться сосны...
В этом - вся она. Либо всё, либо ничего. Либо он, либо никто. И, опасаясь, что всего ей не получить, она выбирает ничего. Из гордости. Повседневность режет ножом непригодности. И полости тела переполнены горечью и тоской, видно, давно вышел срок годности. В ней остались самые элементарные мысли, базовые чувства. Теперь она не бросает пачки слов с изысканной силой смущения, робости. Она не может ни ходить, ни кричать, ни плакать. Может только стонать в углу, у кровати, или глядя в окно. Может только писать и выплёскивать мысли на гладь чистого нелинованного листа. И, по правилам, ей нельзя видеть ни родных, ни друзей, ни близких. Говорят, без них быстрее пойдёт на поправку. Одиночество тоже врач. Остаётся только молчать. Лежать в четырёх стенах и молчать. Ни есть, ни пить, утешенье - смотреть в окно. Уменье терпеть не награждается ни почётной грамотой, ни словом, ни добрым взглядом прохожего. В мире этом всё презирается, до мельчайшей невинной частицы. А ей хочется выдавить из себя всё и сразу, эту боль вместе со слезами и стонами. Только слёзы не льются, они затвердели, застыли. И теперь это нечто твёрдое и скульптурное, что поддастся нежным рукам мастера.
А сегодня ей стало немного лучше, хотя температура всё ещё держится. Рассвет в тумане брезжится и тёплое солнце приветствует. Ей нужен, необходим свежий воздух, да и вообще улица. Она срывает с себя капельницу, все датчики и бежит по лестнице. Выскакивает через дверь, как через триумфальную арку, останавливается и дышит. Ей дышится! Она думает, что окончена игра на выживание, надеется, что победила.
И она думает, что жива ещё, и кричит: "Мне бы хоть бы день!" А уже тишина начинает сигналить воюще, уже сердце растёт, как сказочное чудовище; начинается лихорадка. И кашель, кашель мешает дышать и душит её горло. Она падает... И тишина... Её больше нет, но жизнь течёт, как прежде. А в палате остались её книги, стихи, сигареты и яблоки. Она очень любила яблоки и его. Вскоре все узнают о смерти, будут оплакивать вечерами; но не он, он скоро забудет её... навсегда. Гуляя по барам и ресторанам, распивая бокал вина, празднуя очередные романы он забудет её. А она так и останется лежать почерневшим яблоком, в сентябре, поздним утром, на ступенечке, у терраски. И будут ей улыбаться сосны...
