Не различая границы, в кровь избивая ступни, я гналась, по следам за тобою гналась. Я бинтовала запястья, чтоб быстрей излечить, чтоб быстрее изранить. Я боролась с собой и с глубоким отчаяньем пыталась тебя догнать. Во рту постоянный привкус меди и ржавчины, на губах сплошная солёность, потому что слёзы не застывают, скатываясь по скулам. Потому что слёзы не перестают падать каплями на обочину, не растворяются, не засыхают.
Мои зрачки расширяются и смотрят через слипшиеся ресницы на обочину, у которой лежу. Я лежу, и меня колет по рёбрами, бьёт в селезёнку гордость. И топчет, топчет такое ничтожество, как я, которое уже с шестнадцати лет изжило себя, а теперь только мечется и ненавидит всё кругом. И ревёт, что всё получается, да не так. И меня подташнивает, потому что кровь заполняет всю полость рта, и невыносимо сглатывать и невозможно держать в себе. И мне даже всхлипнуть больно, рёбра поломаны, давят на лёгкие.
Мне постыло видеть себя такой. Вечно уставшей, измученной. Днём со слипшимися ресницами, в мыслях с отвратностью. Которая каждый вечер лежит ничком на кровати, отвернувшись к стене и пускает солёность. Ночью, к которой приходит бессонница , и вместе они, до пяти часов утра, пьют коньяк и убивают гнетущую боль.
Этой паршивостью стоит подметать улицы...
Мне бы сейчас только лежать и плакать. Валяться у обочины, смотреть в след проезжающим машинам и задыхаться от переизбытка этого кислорода. Ты был прав, я создана так, что слишком много чувствую. И это не вылечить.
К вечеру ты находишь меня. Я по-прежнему здесь, у этой мокрой от слёз обочины. И ты видишь, что пятно волос натекло, как от выстрела, по губам стекает едкая, алая жидкость. Ты стоишь и бесишься, и себя ненавидишь. Начинаешь меня трепать по щекам и что-то кричать. Но я ничего не слышу. Ты в панике, в бешенстве, а я уже там, далеко от тебя - на небе и даже выше.
Мальчик мой, поздно, я устала бежать за тобой...
Мои зрачки расширяются и смотрят через слипшиеся ресницы на обочину, у которой лежу. Я лежу, и меня колет по рёбрами, бьёт в селезёнку гордость. И топчет, топчет такое ничтожество, как я, которое уже с шестнадцати лет изжило себя, а теперь только мечется и ненавидит всё кругом. И ревёт, что всё получается, да не так. И меня подташнивает, потому что кровь заполняет всю полость рта, и невыносимо сглатывать и невозможно держать в себе. И мне даже всхлипнуть больно, рёбра поломаны, давят на лёгкие.
Мне постыло видеть себя такой. Вечно уставшей, измученной. Днём со слипшимися ресницами, в мыслях с отвратностью. Которая каждый вечер лежит ничком на кровати, отвернувшись к стене и пускает солёность. Ночью, к которой приходит бессонница , и вместе они, до пяти часов утра, пьют коньяк и убивают гнетущую боль.
Этой паршивостью стоит подметать улицы...
Мне бы сейчас только лежать и плакать. Валяться у обочины, смотреть в след проезжающим машинам и задыхаться от переизбытка этого кислорода. Ты был прав, я создана так, что слишком много чувствую. И это не вылечить.
К вечеру ты находишь меня. Я по-прежнему здесь, у этой мокрой от слёз обочины. И ты видишь, что пятно волос натекло, как от выстрела, по губам стекает едкая, алая жидкость. Ты стоишь и бесишься, и себя ненавидишь. Начинаешь меня трепать по щекам и что-то кричать. Но я ничего не слышу. Ты в панике, в бешенстве, а я уже там, далеко от тебя - на небе и даже выше.
Мальчик мой, поздно, я устала бежать за тобой...
