"Опасности таятся в наших спорах,
как будто мы с ладони на ладонь,
вблизи огня пересыпаем порох..."
Опасность - имя самое меткое и язвительное. Я эту девочку так навала, потому что она гонщица, ураган, она несёт за собой опасность. Да, она с интеллектом, да с горизонтом. Знает, что требуется, знает, чего желать.Она любила много парнишек, только кто не выдерживал - сам уходил, а кто оставался, она убивала. И теперь такой в душе у неё склеп, там весь гарнизон. И почему же под ней всё плавится и кренится, преломляется во сто крат; и тянет в бездну во ржи многотонный железный домкрат. Имя ей Ржавчина. "Из её отчаянной нелюбимости можно строить концлагеря, можно делать бомбы, и будет лужица вместо нескольких городов". Эта девочка - сплошной боевой снаряд. Остаётся её только время от времени, соблюдая все правила и инструкции, поджигать, словно порох, заснувший на чистых ладонях странника. Ненависть заполнила её сердце чёрной смолой, этой вязкой жидкостью. Старый каркас проржавел, обнажив все систолы и диастолы, обнажив межрёберные пробелы и больную печёнку. И теперь каждый день, как вчерашний: до дури накуриваешься, напиваешься с подругами до тошноты. Чтоб сначала яркими казались все краски, чтоб было весело, только потом хреново; да так, что хочется прыгнуть вниз со скалы, забыть всех принцев и пролететь все сложные виражи.
Да, моя девочка, теперь ты живёшь как все. Каждое утро твоё начинается с еле разомкнутых глаз и охрипшего голоса, ты поднимаешься с белой измятой постели и начинаешь расчёсывать свои запутанные волосы. Выпиваешь горячий кофе и идёшь туда, откуда потом возвращаться не хочется. Вечером с плеч снимаешь тоску и бросаешь уставшее тело на простыни. А по ночам тебя вдохновляют мальчики, твои нежные мальчики. И каждому ты клянёшься в любви, говоришь до рассвета об этих искренних чувствах, а они слушают твои сказки и верят. Только помни, девочка, ты совсем не умеешь любить. Ты понимаешь это, но действуешь против воли, насильно. Ты впадаешь в отчаянье - это третье имя твоё. А башка гудит как чугун; твой единственный друг предатель, а парень лгун. И ты травишь, травишь себя сигаретным дымом, думая, что хоть так боль заглушаешь. Только она не проходит, не меняет место жительство на более южное и комфортное, значит, нравится ей у тебя.
Жаль, ты такая милая, но так тебе не везёт. И таких как ты уже нет в продаже, это не люди вовсе, а научные образцы или формы скульптур из стали. А я помню эти бархатные ладони, выступающие ключицы, словно у хищного волка резцы. И мне нравится этот прищур блядский и жест, когда ты чуть-чуть прикусываешь губу, а потом опускаешь невинно глаза. Ты же всеобъмлющая тоска, ты самый смертельный вирус. Расскажи мне девочка, как делают вас камнями, кусками стали? Вспомни, кем вы были и кем стали? Ты говорила, что ваши чувства переплавляют в золотые слитки, а у кого похуже - в чугунные перила; а потом снятся тяжёлые сны, где лестницы, границы и шум прилива. Вспомни, как ты глотала воздух, который был горек, который жёг и память не оставлял в покое. Помнишь, как вас упаковывали, да отсеивали каждую по структурам. Вспомни, как вас крошили на мрамор, вытёсывали божественные скульптуры. Моя девочка, вспомни это, чтоб мне рассказать, а потом забудь. Навсегда забудь.
Моя девочка, я надеюсь, ты научишься так любить, как в детстве; чтоб из сердца к другому сердцу вилась тонкая красная нить. Так любить, когда всё вокруг обретает цвет, вкус и резкость. Я прошу, обещай, что научишься так любить...
Опасность. Ржавчина. Отчаяние.
Да, я та самая, что просыпается ежедневно в 6:00, иногда и раньше. Это утро шестнадцатого мартобря или бесснежного, блядского февраля. Я поднимаюсь с постели, завариваю крепкий кофе, чтобы хоть так разбавить послевкусие тревожного сна или бессонницы. Просыпаюсь так рано, потому что обычно в такое время мне пишется. Пишется о всём недосказанном, в основном, о тебе. Моё утро начинается с маленьких чёрных букв, которые стремительно печатается и выводятся на монитор. Да, я та, которая вечно хлопает дверями, когда собирается уходить, как будто нарочно пытается вас, мои родители, разбудить. Да, я та, что курит, наверное, лет с шестнадцати, пытаясь заглушить смертельную боль в груди, чтоб ничего не чувствовать, чтоб не дёргалась грудь, выдавая нечто живое. Я та, что склонна к апатиям и мономаниям, что теряет себя, обретая лишь глупые ночные скитания и псевдолюбовь ежемесячно. Я та девочка, что называется "гречневая крупа", потому что добрая слишком и расходуется быстрее, чем остальные. А ещё меня кличут "чайка", говорят, что свободой грудь моя дышит, и тогда я тихонечко добавляю: "И революцией..."
Я та, которая уже в семнадцать знает гораздо больше про предательство и измену, чем все тут сидящие. И не нужно смотреть так на меня, впиваться остреньким взглядом, словно режущим сверлицом. Я, может, и говорю слишком много, но я не надеваю маску, я хожу со своим настоящим лицом. Я та, что бежит за каждым недоспасителем, ходит по острым лезвиям; а потом каждый раз разбивается, врезаясь о скалы на молниеносной скорости, когда снова бросили, предали, не спасли... Та,что непременно кидается из крайности в крайность, нельзя иначе. Никого не уважает, а себя ставит на пьедестал, восхваляя. Да, я та, что всегда требует большего; потребляя количество, просто не доживая до качества. А ещё плохо учится, не считая уроки чем-то важным, значительным, определяющим стратегию жизни. Та самая, что не оправдывает ожидания, а всё быстрее мчится с высотки в непроглядную пропасть, да прямиком на дно, чтобы вы окончательно потеряли веру - это самое страшное, что случается с человеком. Да, я та самая, что " не верит" в любовь, хоть об этом только и пишет, стихи слагает. И тонет, тонет в его глазах; и умирает.
Да, я та, которая может сидеть пять часов подряд и писать стихи, а потом врываться в комнату с ещё бешенными глазами и просить вас послушать. А когда закончила, спрашивать: "Что вы поняли, что? Расскажите мне!" И тут тишина начинает сигналить воюще. Вы сидите в полном недоумении, хлопаете широкими глазами и не можете вынести пару фраз. А во мне начинает расти сказочное чудовище. А всё почему? Потому что вы меня совсем не слушали. И я это понимаю, тогда пропадает всякое желание вам что-то рассказывать и читать. Уже грустная, я ухожу в свою комнату, бросаюсь на пол; и горячие слёзы начинают медленно стекать по щекам. От боли сжимается грудь, и такая всеобъемлющая тоска охватывает мысли и меня, кажется, садит в плотную тёмную коробчёнку. Я та самая, что знает намного больше про отчаяние, чем вы думаете. Я та, которая практически с ним живёт. Мне всего лишь семнадцать, а я уже окончательно измоталась, кажется, дали бы мне в руки карты, в волосы, яркой волной, плеснули бы седины и посадили бы в старом прокуренном кабаке, вместо какой-нибудь спившейся, ядерно матерящейся и рассуждающей о политике бабы, - как никто не заметил бы подмены. Была бы сделана самая верная в мире копия, почти что оригинал. Да, я та, что мечтает о недосказанном, замолкая на полуслове, на незаконченном предложении. Та, которая говорит о высоком и вечно думает, думает; просыпаясь посреди ночи с мыслями резкими, как угарный газ, и тревожными; и пытается их записать на листках жёлтой бумаги.
Мама и папа, простите меня такую вот, несуразную, и по всюду не ко двору. У которой что ни парень, то одноразовый; что не чувства, то чёртов круг. Вы простите меня, ту, что стремится быстрее вырасти и подкожную мерзлоту вместо крыльев взрастить. Я та, что мечтает быстрей пережить свою юность - состариться. Та, что мечтает покрасить волосы в ярко-розовый, приютить в квартире слона, вечно писать и бродить по питерским крышам. Та, что мечтает перечитывать тысячи книг, пересматривать сотни фильмов, а потом позволять зарождаться новому чувству, непорочной мысли, - и писать, обо всём в этом мире писать. Хочется обнажать настоящую правду и об этом во весь голос кричать. Мне всего лишь семнадцать и кажется, что вся жизнь впереди. А я знаю, что никогда не стану уже моложе, чем в этот самый момент. Я боюсь чего-нибудь не успеть. Папа, прости меня, я буду вечно тебя любить. Мама, прости, твоих нежных заботливых рук мне никогда не забыть.
Мне семнадцать, думаю, что я пуп Земли; а, на самом деле, я ничего не значу.
"Свобода... Избитый девиз нашей цивилизации. Только насытившись её, начинаешь понимать, что это на самом деле".
Великая идея свободы возникла ещё в древности. Для человека свобода открылась тогда, когда ему развязали руки. Только эти развязанные руки начали творить такие поступки, что их пришлось заключить в наручники. Вожди всегда твердили народу, что есть некая свобода, ради которой стоит бороться, идти на войну и убивать других. Слово "свобода" становилось лозунгом и обретало небывалую мощь. Скажите, разве можно воевать за свободу, если война - это уже подчинение чужой воли?
Каждый человек обладает врождённым чувством понимания нравственности и безнравственности, свободы и зависимости. Внутренняя свобода даёт человеку право совершать только те поступки, которые будут соответствовать его внутренним убеждениям. Таким образом, он отвергает бессознательное следование за тем, что думает основная масса.
Свобода - это независимость, полная изоляция от внешнего мира. Так существует ли абсолютная свобода? Свода мыслей, убеждений и действий? Свобода - это абстракция. Свобода - это иллюзия, за ней ни разу не скрывалось ничего благого. Если будет свобода слова, то обязательно оскорбления. Если свобода действий, то обязательно преступления. Абсолютной свободы не существует, это всего лишь миф, гипотеза без доказательств. "Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя".
Как будто май, но через двадцать лет
С балкона открывается шикарный
Вид на реку и мокрый парапет.
И мы стоим, как караул бездарный,
Как генералы враждовавших армий
Двух государств, которых больше нет.
Ни доблести, но смертное родство
В том, как друг друга мы уничтожали:
Ни как рвалось, и стёкла дребезжали,
Ни гимны, что орались боево,
Ни флаги, ни бетонные скрижали
С героями - не стоили того.
Зависимость от крови есть порок.
От вида собственной, злорадствуя, пьянеешь
И травишь, травишь рану, чтоб над ней уж
Навыться и навоеваться впрок.
И на войне велик, как на войне лишь.
Но суд приходит, и бывает строг.
Как зверь, нашедший равного врага,
Соперника, я, кажется, кричала;
Гляди, твердишь себе, и слушая одичало,
Как шкура трескается, если о рога,
Как жизнь становится ясна и дорога,
Бьёт горлом, начинается сначала,
кипит и заливает берега.
Риторика над тем, кто драным ртом
Пускает пар - шипит, как жир горячий.
Суть боя в том, чтоб всё уметь иначе
И никогда не знать его потом.
Мы выиграли возможность на пустом
Встать поле шахматном и, ничего не знача,
Кивнуть и выдохнуть.
Спасибо и на том.
Вера Полозкова
Имя тебе - Весна, я назову Апрель.
Я назову любовью то,
Что давно не живёт во мне...
Как игла, протыкающая насквозь, я пронизываю тебя до крови и сшиваю твои разорванные куски, а потом ухожу, когда ты по швам расходишься. Я твой самый желанный грех, я твой самый жестокий враг. Ну пожалуйста, поиграй со мной, обещаю, что дальше будет не так. Обещаю, что будет легче, а начало, оно всегда такое - несуразное, пасмурное, больное. Я то колкое электричество, что струится по твоим сонным, холодным венам. В твоей душе совершенно небольшое количество тех родных, что имеют право тебя судить и почитать. Я одна из них. Только, если ты общаешься со мной, ты должен ценить меня выше всех, я должна быть важнее их. Это будет давать мне власть, право тебя безвольно уничтожать. И не дрогнет моя рука... Жизнь моя - копейка ржавая. Я давно променяла любовь на талант, на мастерство великодушно молчать. Раньше меня воротило от таких, кем теперь стала я. И уже нет пути обратно, нет вчерашних карт и координат. Переступая себя, я убиваю свои мечты, я стреляю в левую часть твоей груди. Ты задыхаешься, а я продолжаю принципы свои растаскивать на куски, как свежее мясо разносят собаки голодные по своим углам.
Я бы никогда не смогла прикоснуться к человеку, если бы он мне изменил. Я бы хотела лишь посмотреть в его пустые глаза, всё понять и поставить точку. Только точки ставить я не умею, в этом моя болезненная проблема. Я бы хотела заметить в глазах "падшего ангела" хоть искорку тех чувств, ну хотя бы треть, что горели не так давно ярким пламенем, что поджигали мои угли. Чистое, непорочное зарождение совести, где ты? Пара таблеток и крепкий виски мне помогают забыть об этом. Я стала той, от кого всю жизнь бежала. Я совершенно не мучалась, не страдала, когда совершила это. И совесть не соскабливала плоть мою тонким режущим скальпелем, и спала я спокойно, даже не плакала. Я любила. Теперь я выветрила эти чувства, убила. Да, я знаю, тебе больно. Вот только я ничего не чувствую. Я, как ядерное оружие, убиваю всех вокруг себя. Ты попадаешь в зону действия, и никто тебя не спасёт, мой мальчик.
Измена для меня тогда, когда изменил морально - это самое болезненное. Физически себя можно удовлетворить, но морально спастись нельзя. Тело - предательство. Измена - душегубство. И теперь мне предельно ясно, как разбиваются мечты. Как безнадёжный романтик становится конченным эгоистом. Я простила себе всё то, что сделала с любившими меня сердцами и душами, я простила себе измену. Ту моральную измену, когда я убила в себе всё человеческое и оказалось за красной чертой. Истина всегда одна, а любые её искажения - это ложь. Глупая, мерзкая ложь. Факт остаётся фактом, когда обстоятельства изменяются. И самое страшное даже не в том, что я переступила себя, а в том, я это себе простила... Этот даром истраченный порох всё лежит на моих губах.
Честно признаться, я так за тебя боюсь. Я боюсь покинуть тебя в апреле; я боюсь уйти, зная, что ты тоже простил. Я пишу, и немного дрожит рука. О тебе я пишу очень редко, но постоянно жду сообщения или звонка, чтоб рассказать тебе, птицей какой для меня показался день. А у тебя неприятностей легион, вот была бы я рядом, ты бы прижался ко мне щекой, и мы стали бы сидеть обездвижено, за окном считая синиц. Пространство бы сжалось, и время рухнуло разом в низ. Хочется набрать полные лёгкие воздуха и, провожая тебя, крикнуть: " Не уезжай!". И остаться одной на перроне молчать. Только знай, я хочу всё и сразу; я совсем не умею ждать. Ты поселился в сердце моём, пробил броню, и теперь заставляешь сдаться и вывесить белый флаг. Поверь, я очень тебя ценю. И, если всё рушится, если достигнут край - ты просто держись. Я верю, ты сильнее всех остальных. Если земля из-под ног будет катиться, ты прикоснись к моему плечу; и тогда я расправлю крылья и полечу.
Я эксперт по тотальному одиночеству. Я маньяк, что целиком заглатывает живые, любящие сердца. Я убила себя постепенно, выкуривая не меньше двух в день, заливая рану крепчайшим виски. Я позволяла себя растаскивать по лоскуткам всяким глупым, бездомным тварям. Я убивала себя медленно, но со вкусом, наслаждаясь процессом, жестокой игрой. Я убивала себя, но осталась жива, а погибаешь ты...
Своими горькими слезами над нами плакала весна...
Никаких тебе войн душевных и эскадрилий. И сначала я путалась в разговорах, плакала и кидалась тебе на спину. А теперь ничего не чувствую или чувствую "ничего". Остаётся теперь тихонечко всхлипывать и молчать, пропадая в пустой квартире. Почему пустой? Потому что там нет тебя и твоих бесполезных вещиц. Ты пойми, я тебе отпустила, иди в путь, не прикасайся к моим обугленным шрамам, не целуй обнажённых ключиц. "Не моё" - равнодушно сказала подругам, пожав плечами. Тишина прозвучала громко. А потом я отвернулась, чтоб не заплакать, чтоб не изранить сердце тоской-иголкой. А ведь и правда, я же спала спокойно, не звонила ему после ночных дискотек по пьяни, не размазывала чёрную тушь по щекам, не валялась дни напролёт на диване. Только я его взрастила, как деревце молодое в саду, я ждала, пока он рос из щенка в благородного волка. Просто так не отдам, и только.
Я навзрыд кричала, выглядывая в окно с десятого этажа, что не нужен он мне. А сама не могу распрощаться, не могу просто так оборвать все связи и провода, удалить из сетей, и фотографии сжечь. Не могу перестать отвечать на звонки и писать. И теперь март наступает на пятки, радует солнечным днём и холодным ветром. Давай, поиграй со мной снова, стань моим трагическим февралём. Не играешь, значит боишься своих потерь. Я была этой зимой ещё улыбчивой девочкой, а теперь сонный, злой манекен. Вроде всеми желанна, а не любима никем. Это крайняя точка отсчёта, как писалось ранее. Вот бы нашёлся тот, кто меня вылечил от тебя, от безумной тоски, и крепко прижал к себе. Чтобы я белым подснежником расцвела, чтобы я под облаками встречала рассвет.
Март, словно мальчик, бежит по лужам. брызгая ложью на всех людей.
Я теперь знаю, как март прощается с пасмурным февралём.
"Вот смотри, мы движемся по касательной, я надеюсь, что ты в прошлом остался. В нашем прекрасном прошлом и обесснеженном феврале. Я надеюсь, ты вышел из битвы совсем обескровленным; но глупцом, как младенец матерью вскормленный. Я думаю, ты в сердце моём остался, остался в этом солнечном феврале. Я до сих пор помню, как ты смотрел на меня, таким нежно-влюблённым взглядом с хитрецой. Я помню игривый твой голос днём и, когда просыпался, он становился грубее, с язвительной хрипотцой..."
Ты всегда красиво писала, я читал это в твоих листах и тетрадях, а иногда слушал записи на магнитофоне. Только время летит вперёд, и, вместо разговоров по телефону, слышны бесконечные, монотонные гудки. Девочка, я смотрю, ты совсем подкошена, а душа у тебя-трамвай. И билетики все разбросаны, а счастливого не попалось. Что же теперь осталось? И не плачется, только кроет, рвётся в груди и шрамами на запястьях, бесслёзно воет. И нельзя всхлипывать, не прекословить. Эта бешенная усталость, что никак не спадает с плеч, как протёртый до дыр пиджак, но такой родной. Ты понимаешь, что они к тебе не вернутся, просто это нужно переболеть. Это нужно перекричать, и навзрыд, дрожащей рукой поднести к губам сигарету, и послать их ко всем чертям. Просто снова весна заплачет тающим снегом, берёзовым соком; и раны залечит прелестью вишни, цветущей в саду. И тогда тебе станет предельно ясно. И тогда тебя станет пресно. Но если путь покажется без всякого смысла и интереса, ты всё равно иди, наступая на лужи и грязь, на предательство и виражи.
Он берёт тебя за руку и молчит, а ты распадаешься как конструктор. И торчат из боков провода, плоть рвётся на пиксели. Залатать бы, зашить, как лучшая в мире портная, а потом руки сложить и заплакать. Потому что, сколько не шей, всё равно куски расползаются, всё равно ты по швам летишь. Он тебя обнимет, прижмёт к горячей своей груди, а ты, на миг замолкая, кричишь: "Не трогая рану!" А затем тишина. Долгая-долгая тишина. И два сердца, как два колокола, бьются, сливаясь музыкой в такт. А ведь это правда: ты такая нежная, непорочная, моя девочка, я за это тебя любил... И любил, как оказывается, только одну. А из твоих длинных ночных рассказов я понял, что один мальчишка-выскочка сердце твоё раскурочил, отправил ко дну. Ну не плачь, я прошу тебя, он не стоит этого подвига слёзных желёз. Я тебя никогда не оставлю одну.
Но, когда ты на трамвайчике своём исколешь всё вдоль и поперёк, кто-то попросит ещё станцевать на бис. Ты покорно кивнёшь головой и начнёшь плясать, всех и себя саму проклиная. И тогда спустится беспощадный курок и пристрелит тебя, дорогая. Ты станешь красной жидкой субстанцией, будешь комнаты наводнять стремительно пустотой -беспроглядной, удушающей и простой. Может тогда кто-то крикнет тебе: "постой!" - и скорей, это буду я, а может, кто-то ещё. И наступит для счастья срок, и ты, моя девочка, пустишь новое на порог.
