Да, я та самая, что просыпается ежедневно в 6:00, иногда и раньше. Это утро шестнадцатого мартобря или бесснежного, блядского февраля. Я поднимаюсь с постели, завариваю крепкий кофе, чтобы хоть так разбавить послевкусие тревожного сна или бессонницы. Просыпаюсь так рано, потому что обычно в такое время мне пишется. Пишется о всём недосказанном, в основном, о тебе. Моё утро начинается с маленьких чёрных букв, которые стремительно печатается и выводятся на монитор. Да, я та, которая вечно хлопает дверями, когда собирается уходить, как будто нарочно пытается вас, мои родители, разбудить. Да, я та, что курит, наверное, лет с шестнадцати, пытаясь заглушить смертельную боль в груди, чтоб ничего не чувствовать, чтоб не дёргалась грудь, выдавая нечто живое. Я та, что склонна к апатиям и мономаниям, что теряет себя, обретая лишь глупые ночные скитания и псевдолюбовь ежемесячно. Я та девочка, что называется "гречневая крупа", потому что добрая слишком и расходуется быстрее, чем остальные. А ещё меня кличут "чайка", говорят, что свободой грудь моя дышит, и тогда я тихонечко добавляю: "И революцией..."
Я та, которая уже в семнадцать знает гораздо больше про предательство и измену, чем все тут сидящие. И не нужно смотреть так на меня, впиваться остреньким взглядом, словно режущим сверлицом. Я, может, и говорю слишком много, но я не надеваю маску, я хожу со своим настоящим лицом. Я та, что бежит за каждым недоспасителем, ходит по острым лезвиям; а потом каждый раз разбивается, врезаясь о скалы на молниеносной скорости, когда снова бросили, предали, не спасли... Та,что непременно кидается из крайности в крайность, нельзя иначе. Никого не уважает, а себя ставит на пьедестал, восхваляя. Да, я та, что всегда требует большего; потребляя количество, просто не доживая до качества. А ещё плохо учится, не считая уроки чем-то важным, значительным, определяющим стратегию жизни. Та самая, что не оправдывает ожидания, а всё быстрее мчится с высотки в непроглядную пропасть, да прямиком на дно, чтобы вы окончательно потеряли веру - это самое страшное, что случается с человеком. Да, я та самая, что " не верит" в любовь, хоть об этом только и пишет, стихи слагает. И тонет, тонет в его глазах; и умирает.
Да, я та, которая может сидеть пять часов подряд и писать стихи, а потом врываться в комнату с ещё бешенными глазами и просить вас послушать. А когда закончила, спрашивать: "Что вы поняли, что? Расскажите мне!" И тут тишина начинает сигналить воюще. Вы сидите в полном недоумении, хлопаете широкими глазами и не можете вынести пару фраз. А во мне начинает расти сказочное чудовище. А всё почему? Потому что вы меня совсем не слушали. И я это понимаю, тогда пропадает всякое желание вам что-то рассказывать и читать. Уже грустная, я ухожу в свою комнату, бросаюсь на пол; и горячие слёзы начинают медленно стекать по щекам. От боли сжимается грудь, и такая всеобъемлющая тоска охватывает мысли и меня, кажется, садит в плотную тёмную коробчёнку. Я та самая, что знает намного больше про отчаяние, чем вы думаете. Я та, которая практически с ним живёт. Мне всего лишь семнадцать, а я уже окончательно измоталась, кажется, дали бы мне в руки карты, в волосы, яркой волной, плеснули бы седины и посадили бы в старом прокуренном кабаке, вместо какой-нибудь спившейся, ядерно матерящейся и рассуждающей о политике бабы, - как никто не заметил бы подмены. Была бы сделана самая верная в мире копия, почти что оригинал. Да, я та, что мечтает о недосказанном, замолкая на полуслове, на незаконченном предложении. Та, которая говорит о высоком и вечно думает, думает; просыпаясь посреди ночи с мыслями резкими, как угарный газ, и тревожными; и пытается их записать на листках жёлтой бумаги.
Мама и папа, простите меня такую вот, несуразную, и по всюду не ко двору. У которой что ни парень, то одноразовый; что не чувства, то чёртов круг. Вы простите меня, ту, что стремится быстрее вырасти и подкожную мерзлоту вместо крыльев взрастить. Я та, что мечтает быстрей пережить свою юность - состариться. Та, что мечтает покрасить волосы в ярко-розовый, приютить в квартире слона, вечно писать и бродить по питерским крышам. Та, что мечтает перечитывать тысячи книг, пересматривать сотни фильмов, а потом позволять зарождаться новому чувству, непорочной мысли, - и писать, обо всём в этом мире писать. Хочется обнажать настоящую правду и об этом во весь голос кричать. Мне всего лишь семнадцать и кажется, что вся жизнь впереди. А я знаю, что никогда не стану уже моложе, чем в этот самый момент. Я боюсь чего-нибудь не успеть. Папа, прости меня, я буду вечно тебя любить. Мама, прости, твоих нежных заботливых рук мне никогда не забыть.
Мне семнадцать, думаю, что я пуп Земли; а, на самом деле, я ничего не значу.
Я та, которая уже в семнадцать знает гораздо больше про предательство и измену, чем все тут сидящие. И не нужно смотреть так на меня, впиваться остреньким взглядом, словно режущим сверлицом. Я, может, и говорю слишком много, но я не надеваю маску, я хожу со своим настоящим лицом. Я та, что бежит за каждым недоспасителем, ходит по острым лезвиям; а потом каждый раз разбивается, врезаясь о скалы на молниеносной скорости, когда снова бросили, предали, не спасли... Та,что непременно кидается из крайности в крайность, нельзя иначе. Никого не уважает, а себя ставит на пьедестал, восхваляя. Да, я та, что всегда требует большего; потребляя количество, просто не доживая до качества. А ещё плохо учится, не считая уроки чем-то важным, значительным, определяющим стратегию жизни. Та самая, что не оправдывает ожидания, а всё быстрее мчится с высотки в непроглядную пропасть, да прямиком на дно, чтобы вы окончательно потеряли веру - это самое страшное, что случается с человеком. Да, я та самая, что " не верит" в любовь, хоть об этом только и пишет, стихи слагает. И тонет, тонет в его глазах; и умирает.
Да, я та, которая может сидеть пять часов подряд и писать стихи, а потом врываться в комнату с ещё бешенными глазами и просить вас послушать. А когда закончила, спрашивать: "Что вы поняли, что? Расскажите мне!" И тут тишина начинает сигналить воюще. Вы сидите в полном недоумении, хлопаете широкими глазами и не можете вынести пару фраз. А во мне начинает расти сказочное чудовище. А всё почему? Потому что вы меня совсем не слушали. И я это понимаю, тогда пропадает всякое желание вам что-то рассказывать и читать. Уже грустная, я ухожу в свою комнату, бросаюсь на пол; и горячие слёзы начинают медленно стекать по щекам. От боли сжимается грудь, и такая всеобъемлющая тоска охватывает мысли и меня, кажется, садит в плотную тёмную коробчёнку. Я та самая, что знает намного больше про отчаяние, чем вы думаете. Я та, которая практически с ним живёт. Мне всего лишь семнадцать, а я уже окончательно измоталась, кажется, дали бы мне в руки карты, в волосы, яркой волной, плеснули бы седины и посадили бы в старом прокуренном кабаке, вместо какой-нибудь спившейся, ядерно матерящейся и рассуждающей о политике бабы, - как никто не заметил бы подмены. Была бы сделана самая верная в мире копия, почти что оригинал. Да, я та, что мечтает о недосказанном, замолкая на полуслове, на незаконченном предложении. Та, которая говорит о высоком и вечно думает, думает; просыпаясь посреди ночи с мыслями резкими, как угарный газ, и тревожными; и пытается их записать на листках жёлтой бумаги.
Мама и папа, простите меня такую вот, несуразную, и по всюду не ко двору. У которой что ни парень, то одноразовый; что не чувства, то чёртов круг. Вы простите меня, ту, что стремится быстрее вырасти и подкожную мерзлоту вместо крыльев взрастить. Я та, что мечтает быстрей пережить свою юность - состариться. Та, что мечтает покрасить волосы в ярко-розовый, приютить в квартире слона, вечно писать и бродить по питерским крышам. Та, что мечтает перечитывать тысячи книг, пересматривать сотни фильмов, а потом позволять зарождаться новому чувству, непорочной мысли, - и писать, обо всём в этом мире писать. Хочется обнажать настоящую правду и об этом во весь голос кричать. Мне всего лишь семнадцать и кажется, что вся жизнь впереди. А я знаю, что никогда не стану уже моложе, чем в этот самый момент. Я боюсь чего-нибудь не успеть. Папа, прости меня, я буду вечно тебя любить. Мама, прости, твоих нежных заботливых рук мне никогда не забыть.
Мне семнадцать, думаю, что я пуп Земли; а, на самом деле, я ничего не значу.
