Из марта в март я чувствую лишь одно, что скоро солнце растопит лёд, потекут снега. Что кто-то вдруг возьмёт в горячие ладони моё сердце и его согреет. Только этот март не приносит ни грусти, ни радости. Чем ближе, тем дальше мы друг от друга. Мне кажется, что можно протянуть ладонь свою и лба горячего коснуться, коснуться тёмно-русых твоих волос. Только это тоже самое, что к пропасти сделать шаг и больше уже никогда не вернуться. Я разбила своё небо и солнце, потеряла всякую совесть и четность. Я любила тебя и нередко крошила в стихи; я искала тебя в лицах, выбегая с температурой на улицу. Я искала тебя везде, прикладывая к виску курок. Я бежала к тебе, а ты всё больше от меня уходил. Ты мой самый приятный, но самый глупый порок. Ты заранее отнял душу, но оставил жить. Ну скажи, как ты смог? И теперь мне не плачется, не смеётся даже. Я прошу, если ты воскреснешь, передай ангелам или даже Богу, чтобы он убил меня, как дезертира из своих тыловых палачей.
Я любила тебя настоящим, а не таким, каким ты хотел казаться. Даже не тем, кем видели тебя все остальные. Я любила тебя, а это, действительно, гораздо хуже, чем всякая ложь. А теперь ни любовь, ни дружба. Ты меня видел пьяной, голой, смешной. Ты меня видел, когда слёзы катились с глаз, и тогда, когда я смеялась. Я писала тебя такие письма, что сама Каренина бы воскресла и опять бросилась бы под поезд, если б прочла (от такой неимоверно тяжёлой любви). Я говорю тебе, что уйду, а сама выхожу на балкон курить; и слышно, как сердце быстро так отбивает "тук-тук". Я вот сейчас докурю и совсем уйду. А ты улыбаешься, говоришь: "Только оденься сначала".
"Ничего, я уйду, обязательно от тебя уйду" - я разрываясь, кричала в стихах, а потом добавляла тихонечко: "Когда-нибудь, но не сейчас". И уже подступают слёзы, и кружится голова. Скажи мне, когда закончится эта дурь, когда меня прекратит так крыть? Когда перестанет бросать в дрожь от единственного твоего касания до моего хрупкого плеча? Я уйду, поживу одна, нарисую несколько дорогих картин и продам, как любовь свою, их продам. Вот текила и гренадин, так будет легче забыть тебя, забыть и не чувствовать рваную боль. Говоришь, что я тебе друг? Да какой к чёрту друг! Ты беги от меня, раз предал, начинай новую жизнь и не пачкай и так грязных рук. Я не друг тебе, сам себе хоть не лги. А душа всё же горит внутри, вот такая Христова брошь. И от этого пробирает дрожь до корней русых волос. А твоей души я никогда, слышишь, никогда не коснусь.
Я к тебе никогда не вернусь.
Я любила тебя настоящим, а не таким, каким ты хотел казаться. Даже не тем, кем видели тебя все остальные. Я любила тебя, а это, действительно, гораздо хуже, чем всякая ложь. А теперь ни любовь, ни дружба. Ты меня видел пьяной, голой, смешной. Ты меня видел, когда слёзы катились с глаз, и тогда, когда я смеялась. Я писала тебя такие письма, что сама Каренина бы воскресла и опять бросилась бы под поезд, если б прочла (от такой неимоверно тяжёлой любви). Я говорю тебе, что уйду, а сама выхожу на балкон курить; и слышно, как сердце быстро так отбивает "тук-тук". Я вот сейчас докурю и совсем уйду. А ты улыбаешься, говоришь: "Только оденься сначала".
"Ничего, я уйду, обязательно от тебя уйду" - я разрываясь, кричала в стихах, а потом добавляла тихонечко: "Когда-нибудь, но не сейчас". И уже подступают слёзы, и кружится голова. Скажи мне, когда закончится эта дурь, когда меня прекратит так крыть? Когда перестанет бросать в дрожь от единственного твоего касания до моего хрупкого плеча? Я уйду, поживу одна, нарисую несколько дорогих картин и продам, как любовь свою, их продам. Вот текила и гренадин, так будет легче забыть тебя, забыть и не чувствовать рваную боль. Говоришь, что я тебе друг? Да какой к чёрту друг! Ты беги от меня, раз предал, начинай новую жизнь и не пачкай и так грязных рук. Я не друг тебе, сам себе хоть не лги. А душа всё же горит внутри, вот такая Христова брошь. И от этого пробирает дрожь до корней русых волос. А твоей души я никогда, слышишь, никогда не коснусь.
Я к тебе никогда не вернусь.
