"Пустота не требует опоры".
Прошу, забудь меня, когда забыть - это лучшее, что ты можешь. Забудь меня, знаешь, уже пора. И тогда я смахну слезу с уставшей своей щеки, и сотру с наших карт все планы, мечты о будущем и города, в которых ты жил, бывал проездом, любил меня и выпивал в барах до дна. Знаешь, родной, я долго курила, резала вены, теперь же будь послан "на...". А сердце кричит, что любит, сливается с запахом белой сирени, с запахом новой жизни, весны. Знаешь, у меня есть другой. И он теперь самый-самый. И потом, когда уже будет поздно что-то решать, когда время сотрёт нас самих с этих карт, мы всё поймём и посмеёмся над тем, как однажды нам было трудно суметь сказать друг другу равнодушное "нет". Посмеёмся над тем, как ты запрещал мне гладить твои волосы и целовать, когда ты был зол. Это было так глупо.
Помнишь, как мы встречали первую нашу багровеющую зарю. Помнишь, как я будила тебя, а потом кричала, чтоб не провожал. И молча стекала по лестнице в подъезде, и молча, ровным шагом меряла расстояние до своего дома, выкуривая сигарету, может и не одну. А теперь я не могу поменять финал и надеюсь, что выбор был правильным, что не придётся бросаться камнем в бездну. У тебя одно сердце, лучше оставь его для себя. А со мной будет делиться бесконечным своим теплом тот, кто, как храбрый Данко, жертвует сердцем горящим ради других. Я смело шагнула вперёд и отпустила твою горячую руку. А ты дрожал и, видно, стал замерзать без меня. Но ты же огонь, у тебя в душе был вечный пожар, где теперь он нашёл приют? Только глаза никогда не лгут. Ты один и не можешь плыть, но не можешь и утонуть.
И теперь в глазах твоих ни тоска, ни боль, ни ржавость. Пытаешься жать на тормоз, а получается только на жалость. Так бывает, мальчик мой, что не сложилось, не удержалось, а выпало и разбилось. Мне хочется взять и спрятать душу за тёмными занавесками, чтобы никто не видел, как внутри у меня что-то сломалось. Я устала крошиться новыми гранями, перетягивать сердце лесками, чтоб не так сильно стучало. И, наверное, это новый вид женского одиночества: сутками не выходить из комнаты, всё писать, кутаться в плед и ворочаться, и пить чай с лимоном без сахара. Хочется снова стать сильной и улыбающейся, а не чувствовать себя скорлупой ореховой, по полам расколотой, будто вынули сердцевину гниющую, пожевали да выплюнули. Горек орех оказался. Обменять бы любовь на ничто с прорехами и остаться одной глядеть в грядущее.
И пускай этот город стал пуст. И пускай я пишу о тебе в последний раз. Слышно теперь в комнатной пустоте всхипы и коленей хруст. Всё равно я к тебе никогда не вернусь, хоть и будут волочь в кусты, раздевать до колен и бить. Хоть и будет тебя потом на куски так рвать, к вечеру жутко крыть. Нашу историю, увы, не переписать, но и нельзя забыть. Я к тебе не вернусь и причиной являешься только ты.
Прошу, забудь меня, когда забыть - это лучшее, что ты можешь. Забудь меня, знаешь, уже пора. И тогда я смахну слезу с уставшей своей щеки, и сотру с наших карт все планы, мечты о будущем и города, в которых ты жил, бывал проездом, любил меня и выпивал в барах до дна. Знаешь, родной, я долго курила, резала вены, теперь же будь послан "на...". А сердце кричит, что любит, сливается с запахом белой сирени, с запахом новой жизни, весны. Знаешь, у меня есть другой. И он теперь самый-самый. И потом, когда уже будет поздно что-то решать, когда время сотрёт нас самих с этих карт, мы всё поймём и посмеёмся над тем, как однажды нам было трудно суметь сказать друг другу равнодушное "нет". Посмеёмся над тем, как ты запрещал мне гладить твои волосы и целовать, когда ты был зол. Это было так глупо.
Помнишь, как мы встречали первую нашу багровеющую зарю. Помнишь, как я будила тебя, а потом кричала, чтоб не провожал. И молча стекала по лестнице в подъезде, и молча, ровным шагом меряла расстояние до своего дома, выкуривая сигарету, может и не одну. А теперь я не могу поменять финал и надеюсь, что выбор был правильным, что не придётся бросаться камнем в бездну. У тебя одно сердце, лучше оставь его для себя. А со мной будет делиться бесконечным своим теплом тот, кто, как храбрый Данко, жертвует сердцем горящим ради других. Я смело шагнула вперёд и отпустила твою горячую руку. А ты дрожал и, видно, стал замерзать без меня. Но ты же огонь, у тебя в душе был вечный пожар, где теперь он нашёл приют? Только глаза никогда не лгут. Ты один и не можешь плыть, но не можешь и утонуть.
И теперь в глазах твоих ни тоска, ни боль, ни ржавость. Пытаешься жать на тормоз, а получается только на жалость. Так бывает, мальчик мой, что не сложилось, не удержалось, а выпало и разбилось. Мне хочется взять и спрятать душу за тёмными занавесками, чтобы никто не видел, как внутри у меня что-то сломалось. Я устала крошиться новыми гранями, перетягивать сердце лесками, чтоб не так сильно стучало. И, наверное, это новый вид женского одиночества: сутками не выходить из комнаты, всё писать, кутаться в плед и ворочаться, и пить чай с лимоном без сахара. Хочется снова стать сильной и улыбающейся, а не чувствовать себя скорлупой ореховой, по полам расколотой, будто вынули сердцевину гниющую, пожевали да выплюнули. Горек орех оказался. Обменять бы любовь на ничто с прорехами и остаться одной глядеть в грядущее.
И пускай этот город стал пуст. И пускай я пишу о тебе в последний раз. Слышно теперь в комнатной пустоте всхипы и коленей хруст. Всё равно я к тебе никогда не вернусь, хоть и будут волочь в кусты, раздевать до колен и бить. Хоть и будет тебя потом на куски так рвать, к вечеру жутко крыть. Нашу историю, увы, не переписать, но и нельзя забыть. Я к тебе не вернусь и причиной являешься только ты.
