"Вот смотри, мы движемся по касательной, я надеюсь, что ты в прошлом остался. В нашем прекрасном прошлом и обесснеженном феврале. Я надеюсь, ты вышел из битвы совсем обескровленным; но глупцом, как младенец матерью вскормленный. Я думаю, ты в сердце моём остался, остался в этом солнечном феврале. Я до сих пор помню, как ты смотрел на меня, таким нежно-влюблённым взглядом с хитрецой. Я помню игривый твой голос днём и, когда просыпался, он становился грубее, с язвительной хрипотцой..."
Ты всегда красиво писала, я читал это в твоих листах и тетрадях, а иногда слушал записи на магнитофоне. Только время летит вперёд, и, вместо разговоров по телефону, слышны бесконечные, монотонные гудки. Девочка, я смотрю, ты совсем подкошена, а душа у тебя-трамвай. И билетики все разбросаны, а счастливого не попалось. Что же теперь осталось? И не плачется, только кроет, рвётся в груди и шрамами на запястьях, бесслёзно воет. И нельзя всхлипывать, не прекословить. Эта бешенная усталость, что никак не спадает с плеч, как протёртый до дыр пиджак, но такой родной. Ты понимаешь, что они к тебе не вернутся, просто это нужно переболеть. Это нужно перекричать, и навзрыд, дрожащей рукой поднести к губам сигарету, и послать их ко всем чертям. Просто снова весна заплачет тающим снегом, берёзовым соком; и раны залечит прелестью вишни, цветущей в саду. И тогда тебе станет предельно ясно. И тогда тебя станет пресно. Но если путь покажется без всякого смысла и интереса, ты всё равно иди, наступая на лужи и грязь, на предательство и виражи.
Он берёт тебя за руку и молчит, а ты распадаешься как конструктор. И торчат из боков провода, плоть рвётся на пиксели. Залатать бы, зашить, как лучшая в мире портная, а потом руки сложить и заплакать. Потому что, сколько не шей, всё равно куски расползаются, всё равно ты по швам летишь. Он тебя обнимет, прижмёт к горячей своей груди, а ты, на миг замолкая, кричишь: "Не трогая рану!" А затем тишина. Долгая-долгая тишина. И два сердца, как два колокола, бьются, сливаясь музыкой в такт. А ведь это правда: ты такая нежная, непорочная, моя девочка, я за это тебя любил... И любил, как оказывается, только одну. А из твоих длинных ночных рассказов я понял, что один мальчишка-выскочка сердце твоё раскурочил, отправил ко дну. Ну не плачь, я прошу тебя, он не стоит этого подвига слёзных желёз. Я тебя никогда не оставлю одну.
Но, когда ты на трамвайчике своём исколешь всё вдоль и поперёк, кто-то попросит ещё станцевать на бис. Ты покорно кивнёшь головой и начнёшь плясать, всех и себя саму проклиная. И тогда спустится беспощадный курок и пристрелит тебя, дорогая. Ты станешь красной жидкой субстанцией, будешь комнаты наводнять стремительно пустотой -беспроглядной, удушающей и простой. Может тогда кто-то крикнет тебе: "постой!" - и скорей, это буду я, а может, кто-то ещё. И наступит для счастья срок, и ты, моя девочка, пустишь новое на порог.
Ты всегда красиво писала, я читал это в твоих листах и тетрадях, а иногда слушал записи на магнитофоне. Только время летит вперёд, и, вместо разговоров по телефону, слышны бесконечные, монотонные гудки. Девочка, я смотрю, ты совсем подкошена, а душа у тебя-трамвай. И билетики все разбросаны, а счастливого не попалось. Что же теперь осталось? И не плачется, только кроет, рвётся в груди и шрамами на запястьях, бесслёзно воет. И нельзя всхлипывать, не прекословить. Эта бешенная усталость, что никак не спадает с плеч, как протёртый до дыр пиджак, но такой родной. Ты понимаешь, что они к тебе не вернутся, просто это нужно переболеть. Это нужно перекричать, и навзрыд, дрожащей рукой поднести к губам сигарету, и послать их ко всем чертям. Просто снова весна заплачет тающим снегом, берёзовым соком; и раны залечит прелестью вишни, цветущей в саду. И тогда тебе станет предельно ясно. И тогда тебя станет пресно. Но если путь покажется без всякого смысла и интереса, ты всё равно иди, наступая на лужи и грязь, на предательство и виражи.
Он берёт тебя за руку и молчит, а ты распадаешься как конструктор. И торчат из боков провода, плоть рвётся на пиксели. Залатать бы, зашить, как лучшая в мире портная, а потом руки сложить и заплакать. Потому что, сколько не шей, всё равно куски расползаются, всё равно ты по швам летишь. Он тебя обнимет, прижмёт к горячей своей груди, а ты, на миг замолкая, кричишь: "Не трогая рану!" А затем тишина. Долгая-долгая тишина. И два сердца, как два колокола, бьются, сливаясь музыкой в такт. А ведь это правда: ты такая нежная, непорочная, моя девочка, я за это тебя любил... И любил, как оказывается, только одну. А из твоих длинных ночных рассказов я понял, что один мальчишка-выскочка сердце твоё раскурочил, отправил ко дну. Ну не плачь, я прошу тебя, он не стоит этого подвига слёзных желёз. Я тебя никогда не оставлю одну.
Но, когда ты на трамвайчике своём исколешь всё вдоль и поперёк, кто-то попросит ещё станцевать на бис. Ты покорно кивнёшь головой и начнёшь плясать, всех и себя саму проклиная. И тогда спустится беспощадный курок и пристрелит тебя, дорогая. Ты станешь красной жидкой субстанцией, будешь комнаты наводнять стремительно пустотой -беспроглядной, удушающей и простой. Может тогда кто-то крикнет тебе: "постой!" - и скорей, это буду я, а может, кто-то ещё. И наступит для счастья срок, и ты, моя девочка, пустишь новое на порог.
