"Вы не любите говорить о себе, не правда ли?
А я даже думать о себе не люблю".
И теперь, когда сам асфальт для меня пьедестал, я начинаю громче кричать в толпу, чтобы голос совсем охрип. Я стою на нём, словно глиняный голем - пуст, я иду с факелом надо лбом, ослепляя светом, по канатам натянутым между прошлым и будущим. Сам канат, как вам кажется, и есть само настоящее. Если я сорвусь вниз - погибну. И теперь, когда небо мне дарит крылья, я свободна, и никто не имеет право меня судить. Разве они знают, сколько стоило мне ремесло? Разве знают, сколько раз я кричала и плакала? Они видели только триумф,
сложенный из моих побед. Они не ведали цену, которую я платила. И теперь, когда я меньшусь от собственного величия, я хочу прокричать так гордо и самоотверженно, как айсберг, обречённый на смерть, что человек волен сам творить свою судьбу. И никто, никто, я повторяюсь, кроме него, не может создавать или рушить счастье.
Я долго скиталась в поисках талисмана, который бы смог мне указать верный путь. Только я ничего не нашла. Потому как я и есть этот самый талисман, и ты, и даже вон тот пожилой старик в углу - он сам для себя и ребус, и путеводная карта. Я нашла точку опоры, теперь переверну мир. Потому что границ не существует, они лишь в нашем сознании. А самый страшный враг - это сомнение. Из-за него мы теряем то, что могли бы получить; из-за него мы боимся сделать что-либо, даже не попробовав. Никогда не нужно сомневаться в себе и в своих силах. Неуверенность разрушает возможности. Лучше сделать и ошибиться, чем сидеть сложа руки. Да, я дала волю действиям, и теперь слышно, как кровь струится по венам, генерирую двигатель вечного разума. "А вообще, если ум - это крест, то мучительно сходят с креста. Если ум - это трап, то легко дефилируют с трапа". Я давно осознала это, но смириться никак не могу. С самой первой весной, равноценной победной потери, смертельной, я осознала, что ум - это крест. Только ум, как горная трасса, я стою на её вершине. И пока я стою на своих двух, значит, жива ещё, я цинично бросаю взгляд в пропасть. Расскажи, как там, внизу?
Если ум ограничивает зону общения, то я предпочла быть совершенно одной. Без друзей и любимых, и только так. И всякого, кто попытается хоть раз ступить за порог, за мою язвительную черту или грань бокала из хрусталя я вышвырну, как собачонку. Потому, как хочу слушать, как шумит моя тишина, расползаясь по стенам комнаты мелкой вибрацией. Потому, как хочу слушать музыку, что грызёт моё горло розовое и желает перекусить хребет. Да, слабые позвонки еле держатся на своей оси. Только меня уже очень трудно сломать. Знаешь, я и не такое видала, я из худшего вылезала и всегда оставалась суше своих гусынь. То, что обычно кромсает людей на части, лишь щекочет мои пятки. И теперь, когда у меня есть собственный пьедестал, я бросаю перчатку всем вам, умеющим только жаловаться на жизнь и ныть, и не умеющим по сторонам глазеть и мечтать.
Только время воюет по-прежнему с моей юношеской ноготой, наивностью и с нетерпением рваться в бой. Время взялось калечить, а не лечить. И теперь, когда воспоминания бурят мои прочные стены своей тоской, мне становится труднее вдыхать кислород. Знаешь, просто лёгкие воздух не набирают. И теперь мне приходится иногда неметь, иногда ударять под дых. Чтобы жить, приходится выживать. Теперь вместо крови густая ртуть, заполняющая собой всю плоть. Да, вижу, что я распорота, словно сеть, только нужно идти вперёд. Я всё чаще теперь надеваю радостное лицо. Как костюм, сверкающий в свете ламп, блестит не улыбка, а мой оскал. И теперь, когда повседневность резко теряет в качестве, я кричу тебе, спрашивая, что там, внизу. Я не уроню над бровями факел, я никогда не прыгну к тебе со скалы.
Знаю, все истории всемогущества так заканчивались...
Солнце оранжевым струйным блеском сползает со стенок, и гранатовым соком льётся между высоких домов. Солнце лучами, как змеями, выползающими из ям, обволакивает пятиэтажки словно белые льдины. И кирпичные глыбы вдруг обретают душу, и цвет, и значимость. В небе высоком почти нет облаков, путь свободен, и можно лететь. И можно лететь, не шагать по продрогшей аллее, не глазеть на пустые лица прохожих, не смотреть на мелькающие трещины асфальта. Да, можно просто лететь, сквозь земную суету. Знаешь, утром кофе немного горчило, а теперь я чувствую только солёность. Солёность от слёз, которые медленно катятся по щекам. Знаешь, мой день до секунды расписан, составлен план - я по нему живу. Только мир нестерпимо прекрасен, и мне нужен хотя бы миг, чтоб остановиться и оглядеться по сторонам. Мне нужен миг, чтоб понять, как сильно я люблю эти пятиэтажки, между которых где-то я потеряла детство. Между которых, в тени у подъезда, оставила юность. Мир нестерпимо прекрасен! А я ослепительный айсберг среди тающих льдин, плывущий к своей мечте.
Я гордо несла себя и свою осанку в степь. В степь вечернего города, который застыл посреди телефонных гудков. А солнце уже опускалась за горизонт и красило небо в алый, оранжевый и фиалковый цвет. И ты никогда не увидишь такое небо, багровеющее у края, которого нет. Ты никогда не узнаешь, что ежесекундно моё сердце отстукивает рифмы к твоему имени. Я спокойно пройду сквозь знакомые мне дворы и присяду где-то на той скамейке, куда мы ходили прошлым летом. И увижу как ночь накрывает город, посмотрев на звёзды, я подумаю о тебе. Только ты никогда не узнаешь, что каждый вечер я буду туда возвращаться и перечитывать небу, воздуху, звёздам, скамейке, подъезду, качелям, берёзам стихи, написанные тебе. Только я горда, как бешеная волчица, я не сомкну глаз, пока не потухнут звёзды. Помнишь, это те самые звёзды, под которыми мы целовались тем летом? А теперь никто не сжимает мою ладонь, простуженную от холодного ветра.
Только ты никогда не узнаешь об этом...
Он любил её, больше жизни своей любил. И если любовь - ремесло, то он измотался до самых седин и протёрся, как медный сосуд, до яркого блеска. Джокер был ничем не примечателен: обычный писатель, который изредка, якобы для вдохновения, писал картины. Известно только то, что основную часть его картин составляли портреты, а именно, он рисовал Бернардет, и лишь иногда себя рядом с ней. И картины эти были, знаете, живыми, потому что каждый глаза, увидевшие их, не могли этих красок. Не могли забыть обычных линий, из которых складывалась целая жизнь одного человека. И сердца останавливались рядом с мастерскими полотнами, замирали в трепетном ожидании повторения этого бархатного чувства. Картины мастера никогда не хранились в музее, они лишь украшали комнаты его дома в скромных рамках из светлого дерева. И писал больше, как кажется, для себя, чтобы легче стерпеть все разочарования, которые приходятся на жизнь одного человека. Словом, мне не потребовалось много времени, чтобы описать одного самого обычного человека.
Она его называла Джокером, потому что он умело раскидывал карты перед жизнью, словно перед игрой. А Джокер уже давно свыкся с эти прозвищем и охотно откликался, когда по утрам тихим шёпотом Бернардет его так называла, запуская свои длинные пальцы в его слегка вьющиеся волосы; и, когда в шумной компании, где он бывал очень редко, его имя произносилось одновременно несколькими пьяными голосами. Бернардет - девушка, по красоте превосходящая запах сирени, цветущей в мае. Она всегда произносила это имя на выдохе. И казалось бы, что они жили в полной идилии, только уже не вместе. Его любовь давно съехала к маме, и Джокер перестал писать, только сидел каждый день у окна, и слёзы не засыхали на щетинистых грубых щеках.
Сегодня, именно в этот день, он решил позвонить ей, девушке с цветом глаз зелёных сапфиров. Медленно набирая номер, который он знал наизусть, Джокер впервые в жизни сомневался; им овладел страх и боязнь того, что она просто не захочет его слышать, никогда. Но сомневаться было поздно, гудки волнами наплывали друг на друга и нарушали привычную тишину. Им овладела детская радость, когда на другом конце провода Джокер услышал знакомый голос. И впервые он так боялся той звонкой тишины, к которой привык. Они разговаривали где-то около часа, но с каждой минутой он понимал, что игра стремительно мчится к финалу, трагическому финалу. Про таких людей, как он, часто говорят, что они живут с трагедией в крови, и это действительно так. Бернардет, пересиливая свою гордость, за которую убивают, сама попросила о встрече, вероятно, о последней встрече. И вот, в назначенное время Джокер был на месте и покорно ждал, потому что ожидание - единственное, что ему осталось. В этот момент, впервые за два месяца, мастер начал писать...
Лёгкой поступью, в белом платье, которое аккуратно подчёркивало родинку на плече, шла Бернардет. В руках она держала книгу - роман, который написал Джокер, когда они ещё были одним целым. Она осторожно села рядом, запустив в волосы тонкие, с остро отточенными ногтями, пальцы; перечитывала написанное, нараспев и громко повторяла отдельные фразы, которые её нравились и говорила, что в этом романе вся её жизнь. Как вдруг она захлопнула книгу и сказала, что теперь не хочет быть с мастером. Растерянный, окаменевший от неожиданности, чувствуя острую боль на сердце, он молча сжал руки Бернардет и посмотрел на её заплаканное лицо, расплывающееся в искусственной улыбке. Джокер долго смотрел на её застывшие, покрасневшие от слёз глаза, не зная, что сказать. В тот миг ему казалось, что любовь не удалась потому, что очень сложные обстоятельства обступили её со всех сторон, и это снова был тот сложный мир, перед которым немым мальчиком он застывал в каком-то оцепенении.
Вероятно, в какой-то момент в разбитых сердцах перестали транслировать подлинное искусство...
Знаешь, однажды я начну говорить всё меньше о тех вещах, которыми больше всего дорожу. И буду говорить через силу, потому что прошлое будет сидеть комом в горле, я и буду сыта своими же собственными разговорами. Знаешь, когда-нибудь я перестану писать про любовь, потому что мои чувства окончательно иссякнут. Возможно, я перестану противостоять толпе и быть одной против всех. Я перестану кричать о свободе и равенстве, которое способно разрушить устойчивую модель привычной нам с вами жизни. Да, если я выдохнусь, как спиртовая настойка, я действительно перестану писать, усыпая свою тропинку паршивыми стишками. Я перестану громко спорить в барах, пытаясь доказать собственную уникальность и правоту; и у меня пропадёт всякое желание на радость, которую я так старательно выкраивала из жизни и прятала под сердцем. Да, когда-нибудь я устану, потому что пойму: я уже тридцать лет добивалась того, чтобы меня начали слушать; потому что тридцать лет я считала только себя единственной правой, а всех остальных просто не замечала с вершины своего пьедестала.
Да, вы правы, ровно в тридцать лет, всё становится скучным и противным. И жизнь, как старый изношенный халат: жаль выбросить, но и совестно оставить. И теперь, пора задуматься, почему я до сих пор ничего не значу, ну хотя бы для самой себя. Чего я добилась? Что у меня в жизни было, кроме пустых разговоров о политике, искусстве и вечной любви? Которые только сейчас умолкают. Я прекращаю говорить. И когда-нибудь я совсем замолчу. Потому что мне будет достаточно тёплого пледа, обволакивающего моего тело, чтобы согреться и крепко заснуть. Крепко заснуть и забыться о том, что тревожит неспокойную душу. И когда-нибудь мне будет достаточно выпить один стакан виски, чтоб не расплакаться, перечитывая старые письма. Я никогда не стану счастливой женщиной, я никогда не перестану бежать. Бежать от людей и, в первую очередь, от самой себя.
Знаешь, каждый год я себя разбивала на сотни рифм, только это было впустую. Я кромсала жизнь свою по событиям, словно это дорогостоящее ценное полотно, и записывала в книги, которые потом охотно продавались в знакомых мне магазинах. Я забывала о том, что те, кто смотрит сквозь, неважно что, сквозь призму сознания или времени, никогда не увидят истину, подлинный смысл. Но, пока в голове у меня остаётся хоть единая мысль, я готова за неё бороться. Я готова хоть в огонь, хоть в воду, хоть на растерзание глупой толпы. Только я незаметно сгораю среди бутафорских звёзд, пока небо дрожит, и земля вместе с ним дрожит. Но, пока в голове остаётся мысль, я готова за ней идти до конца. Я готова за неё умереть.
"Знаешь, ум – это крест, а для женщины – ноша вдвойне. Неподъемный багаж, даже горб. Разновидность уродства. Я боялась его, как боятся высокого роста, выпрямляясь в окопе на каждой последней войне. Я пыталась скрывать. Я безмолвно считала до ста, зажимая слова, чтоб себя ненароком не выдать; плюс костюмы и грим – от типичных ошибок привита. Первый взгляд констатировал факт: безупречно проста." Я боялась быть искренней и настоящей, мне казалось, что я не жила. А теперь, вы знаете, на календаре этот год, когда мне исполнится тридцать, и я пойму, что такое усталость. Я пойму, когда уже ничего не хочется, и от скуки опрокидывает на спинку кресла или дивана, и уже ничего не осталось, кроме того, как жаловаться на бездарно прожитую жизнь. Только в этом возрасте ум - не крест, а важная шляпа на кудрях, которая придаёт важности и морщин. Я твердила себе всю жизнь - не снимай. Только мне тридцать лет. Я устала её нести и сняла...
И вот Бог выводит ровным каллиграфическим почерком арабскую вязь про одну девчонку, что задумал создать. Только она пока что не родилась, потому, как проживает бездарно жизнь и шагает только на поводу страстей. Но, когда закончатся строки, понадобиться огонь, и мягкая глина будет плавиться, обжигая большую ладонь. Он создал сильную, как он сам, только живую плоть, способную рвать и метать. Он создал ту, которая есть создание, и сама может новое создавать. Получился голем из глины и плавленой стали, совсем пустой. Только, чтобы его не подвести, она должна себя убеждать быть смелой, как Данко, который сердце горящее вырвал пальцами из груди и бросил в слепую толпу; чтобы путь освещать. Да, она должна быть свободной внутри себя и не бояться врагов, вышагивающих из пустоты. Она должна быть лучше, чем сам Господь, а иначе, зачем он её создавал?
Только теперь тебе приходиться слушать о том, что я не могу сделать или про то, что даётся большим трудом. Разве ты знал о свойстве моём таком? Я ещё ничего не умею, Господи, но обещаю, что научусь. Я научусь рисовать, как видит мой глаз, а ещё хоть немножечко, но любить себя. Только сначала мне придётся помотаться по старым барам, прокуренным клубам в поисках мнимого счастья; счастья, которое не за горами, а за морями и океанами. Знаешь, Господи, я ещё ничего не умею, кроме того, как дорогу свою усыпать стишками паршивыми, да всё про любовь. Я, наверное, про другое писать не умею. Ну ничего, я смогу, я справлюсь. Справлюсь, потому что ты дал в мои руки весь мир и сказал: "Дерзай! Соберись, ты же сильная и начни творить чудеса, повторяя за мной".
"Но, когда я вернусь на небеса, что я смогу сказать? "Мой заветный Бог, я прошла миллион дорог, я промокла, я сама только пыль и смог, и смола. Я пыталась, но я не смогла..."
Обещай простить.
И со временем всё обернулось каким-то трэшэм,
Ты еле собрал обломки мыслей и позвонки скелета,
Потому что пригрел на шее змею - утешил;
И теперь закатал рукава, и острей заточил штиблеты.
Ты свободен, потому как разорваны нити между сердцами,
Я обрываю канаты, и всё становится гадким прошлым.
Только, если уходишь, прошу, не хлопай дверями;
И прочти в глазах моих робкое слово "может".
Ставлю жирную точку и выдыхаю - пора прощаться.
И к чему в сотый раз задавать бессмысленные вопросы?
Всё стёрлось в рутине жизни, и давно убежало счастье;
И вроде бы ничего не случилось, но глаза наполняют слёзы.
Времени стало гораздо меньше, чтоб добежать до кровати
Из раздевалки, скидывая попутно платье, бельё - одежду.
Мазолят глаза разбросанные документы, отчёты и бланки;
И ты ничему не веришь, теряя кусочек души и надежду.
А любовь умирает в саду под спелой вишней,
И вроде бы нет моментов, чтобы до дрожи,
И я, наверное, стала совсем ненужной и лишней...
Нежность пронзает сердце, и розовеет небо - мороз по коже.
И вроде бы молод, но уже опрокидывает усталость
На спинку кресла или дивана в скучном зале.
Наши детские сказки украли, нам ничего не осталось;
И о том, что мы выросли, нам не сказали.
Я понимаю, проходит не всё и не сразу,
И нужно долго ловить рассветы, чтобы поймать
Тот самый, багровеющий у краёв, и стразы
На лепестках распустившихся роз сорвать.
Мы расходимся, подари мне один поцелуй на вечность,
Пусть системы рухнут, и вспыхнет пламя;
Пусть ты из пепла воскреснешь, как птица Феникс!
Знаешь, только это конец, мы навсегда расстались.
"Я желаю тебе забыться. Мной забыться. Из сотни – в ряд.
Ты полюбишь читать стихи, что пропитаны сном и мятой.
Ты меня веселишь, распыляясь на всех подряд.
А теперь – режиссер с хрипотцой произнес роковое «снято»..."
Знаешь, это лето цвета твоих волос, русых, шёлковых прядь за прядью. А я по прежде образ твой прячу в уме и храню под заплаткой на сердце. Знаешь, я помню нежно-оранжевый абрикос, который струился светом и отлично смотрелся в моих ладонях, словно янтарный камень в золотой оправе - из сотни я запомнила именно этот цвет. Знаешь, я помню, когда солнце лучами касалось крыш, и мы бегали по траве, обливаясь прохладной водой из бутылок. Да, мы бегали босиком, и тогда нам казалось, что счастье рядом. За полем маковым город виднелся, с запахом как мускат. Он был измят и, наверное, пьян, потому как машины катились туда со скоростью маленьких обезьянок, кушающих банан. А ещё я помню прогулки по лесу, когда я могла уходить туда и пропадать часами между деревьев. И мне казалось, что время останавливалось, и я попадаю в вечность. Такую далёкую и непостижимую.
А помнишь, как звёзды сверкали, будто бы ты стоишь, и целый мир перед тобой открыт, и он ждёт, что ты закричишь. Закричишь от счастья! Помнишь, как я куталась в старый плед и ложилась виском на твоё плечо, чтобы мне было легче заснуть? И тогда я начинала читать стихи, голос мой становился нежен, тих и как-будто смят. А тебе было достаточно пару глотков тёплого воздуха, чтобы вновь окунуться в дивный тот аромат. Аромат настоящего лета. Ты его помнишь? А теперь что тебе от меня осталось, пару пропущенных вызов на мобильный? Пачка измятая сигарет и половинка жвачки, которую ты хранишь, как память последней встречи.
А теперь наступило лето, и, должно быть, душа поёт. Только я желаю тебе забыться, мною забыться. Знаешь, я тут жгу нас мирок, этот карточный домик давно обратился в прах и распался лишь на минуты. Знаешь, на те единственные минуты, что когда-то связывали наши сердца и нас в одно целое. И я слышу, как ты молчишь, как глядишь на пустой экран, думаешь, что не позвонишь, только пальцы сами набирают знакомый номер. Наше лето кончилось в прошлом году, а ещё его докурил февраль, окончательно; и унёс с собой, как сотни писем, ждущих адреса, а затем отправления. Вечно ждущих: "Ну когда он возьмёт листок и начнёт писать". Знаешь, я желаю тебе всего, не желаю только себя. Я хочу чтоб ты шёл, не сбавляя солдатский шаг и не оглядываясь назад. Будто ты всё сказал, что хотел сказать. А ещё я желаю тебе неметь, иногда ударять под дых.
Я желаю тебе всего, не желаю только себя.
